Александр Афанасьев 
Счастье волков

Александр Афанасьев
Счастье волков

© Афанасьев А., 2019
© ООО «Издательство «Эксмо», 2019

* * *

Я знал всегда, что жизнь – это игры с огнем.
Но скажи, раз так, как мне жить без огня…
Автор 

Начало
12 сентября 2020 года
Проспект Багдади, Стамбул

Сегодня я видел сон. Это было само по себе не к добру. Обычно я сплю без снов.
Сон был черно-белый. В нем был снег. Такой, какой бывает в самом конце зимы – грязный, с черными, в разводах сугробами по обеим сторонам дороги. Я ехал на машине в каком-то городе… типичном постсоветском, с рядами унылых панелек, белыми сталактитами шестнадцатиэтажек и пристроенными к домам стекляшками. По протоптанным в неубранном снегу за время зимы тропинкам брели по своим делам люди, унылые, как и жилища, в которых они жили, как и магазины, в которые они ходили, серые и черные… казалось, в этом мире вообще нет ярких красок, только черный, белый и трагический серый.
Дорога шла резко вниз, да еще с поворотом. Въезжая в город, ты как бы спускался в него – не поднимался, как в Иерусалим, а именно спускался, как в ад или хотя бы в чистилище. Я начал притормаживать – и тут с ужасом понял, что под колесами не асфальт, а лед. Машину уже несло… я попытался направить колеса в сторону заноса и отпустил тормоз… не помогало. Ничего не помогало. Меня с ускорением несло по дороге, одновременно разворачивая на встречку. Я видел надвигающиеся встречные машины… грязная морда фуры становилась все ближе и ближе… и я ничего не мог с этим поделать…
Вот тут я и проснулся…
И понял, что будет беда…
Меня зовут Александр Баширов. Я родился в Казани, в обычной для Казани семье – отец татарин, мать русская. В семье главным был отец, потому я принял ислам. Хотя и сейчас я толком не знаю, кто я – русский, или татарин, или турок, или вообще – человек мира. И меня нельзя называть соблюдающим – пять раз в день я намаз не делаю. Хотя, наверное, это плохо…
В этом городе я живу уже несколько лет – приехал, как и все, по туристической визе, потом продлился на год, потом получил вид на жительство и право на работу, потом оформил гражданство. В прошлом у меня бизнес в России и несколько темных историй, о которых я не хочу говорить. В настоящем – бизнес здесь, квартира и жизнь типичного члена русской диаспоры, здесь довольно многочисленной. Здесь я немного блогер, немного журналист, немного торговец, немного переводчик, немного риелтор – после падения турецкой лиры недвижимость здесь, и так не слишком дорогая (дешевле Москвы), стала еще дешевле. Русские покупают, но немного – а вот из Средней Азии покупателей очень много. На первом месте… я бы сказал, Казахстан, как говорит мой компаньон по риелторскому агентству Кямран, многие покупают на случай, если дележка политического наследства елбасы перестанет быть томной, казахская перестройка превратится в перестрелку и из страны придется бежать. Он лучше знает, у него отец депутат, влиятельный член среднего жуза, но после смены власти ни в чем не уверен и сына заранее отправил сюда, готовить площадку и пристраивать наворованное. На втором месте узбеки, у них денег мало, но они чаще всего покупают не под сдачу, а насовсем, переезжать. У них преимущество в том, что их язык из той же группы, что и турецкий, – примерно как русский и украинский, взаимно понятные. Потому на простых работах – например, горничной в отеле – можно начинать работать сразу.
Татары, кстати, тоже понимают многие турецкие слова, так что мне выученный в школе татарский пригодился. Говорю я так, что все понимают, что я не турок, – но разговорный у меня уже на приличном уровне.
Я живу на проспекте Багдади. Это одна из стратегических трасс Стамбула, в азиатской части города, она начинается у стадиона Фенербахче, выходит из района Кадыкей и идет на выезд из города в сторону остальной Турции (Стамбул расположен у самой западной границы страны), это бывшая римская дорога. Улица эта – скорее торговая, здесь мало кто живет, в основном сюда ходят и ездят на шопинг. Но мне подвернулась приличная квартира, совсем недорого – купил и не жалею. В последнее время она сильно выросла в цене – здесь спрос появился.
Живу я на последнем, пятом этаже, и с моего балкона куда ни глянь – море. Вид красивый, хотя те, кто живет в центре, говорят, что с Босфором или Золотым Рогом не сравнить.
Это азиатский Стамбул – хотя и не такой ортодоксальный, как некоторые. Большинство русских селятся в других районах, но мне все равно. Здесь много площади за небольшие деньги, я одну комнату под спортзал даже переоборудовал. Те, кто живет в центре, за такие деньги, как я, не живут, а ютятся. И на шопинг никуда не надо ехать, все под рукой. В том числе море – в шаговой доступности…
Утро у меня было бы обычным, если бы не этот проклятый сон, пришедший совсем не вовремя и оставивший чувство надвигающейся непоправимой беды. Из-за этого я даже не стал готовить дома и спустился вниз. Торговый центр напротив уже работал, а мне всего-то надо пару чашек кофе. Но не турецкого, а нормального латте…
Еще там работала Марина.
Марину я встретил недавно… я избегаю отношений с местными, чтобы не получить в нагрузку толпу бабушек и дедушек. Марина из Киева, приехала сюда… Пытается пробиться… догадайтесь как. Я навел справки… по крайней мере, профессионально она этим не занималась, в полиции ее досье нет. Теперь я оплачиваю ее жилье и время от времени ее посещаю… но к себе переселять не хочу. Возможно, пока. Ничего хорошего в таких отношениях нет… плохого, впрочем, тоже. Кямран бы одобрил, если бы знал… впрочем, он тот еще бабник…
Марина – платиновая блондинка… для турок просто непреодолимый искус. По их меркам, тощая, они любят женщин в теле. Закончила КНУКИ – актерский в Киеве. Тоже была какая-то история, вынудившая ее уехать, которую я не знаю и знать не хочу…
Так как я здесь не чужой, я просто сажусь за стол и жду. Марина появляется с подносом, на котором две чашки кофе. Это мне, я всегда пью по две, если европейский.
Садится напротив и смотрит на меня, пока я пью кофе, стараясь избавиться от омерзительного привкуса того сна. Холод от него до сих пор остался в душе, и никаким кофе его не вытравишь…
– Саша…
Я смотрю на нее.
– Что?
– Да нет… ничего.
Я допиваю вторую чашку.
– Вечером дома будешь?
…
– Я приду, хорошо?
Она кивает.
Машина у меня, по местным меркам, приличная – «Мерседес МЛ», хотя и подержанный. Перед тем как ехать – передвигаю кобуру с пистолетом вперед, чтобы он не давил на спину и можно было выхватить сидя. Второй пистолет в бардачке. В последнее время много разбойничают по району – если раньше воровали, то с появлением беженцев – разбойничают. Просто подходят, пистолет в спину – отдавай деньги, ключи от машины. В Ирак угонят – с концами. Могут и убить.
Здесь странное законодательство об оружии, нарезное нельзя, даже если не полуавтоматическое, а вот пистолет – можно, причем с емким магазином. Видимо, тут сыграла свою роль боязнь переворотов и восстаний. История Турции полна заговоров, восстаний, переворотов и мятежей. Потому и боятся. Если бы в шестнадцатом на руках были бы винтовки – крови было бы намного больше.
Меня это вполне устраивает, потом поймете почему.
Доезжаю до поворота на пристань – тут начинаются пробки, если проспект Багдади, по сути, загородная магистраль, то с поворота в город с набережной начинается хаос. Мне же надо к туннелю Евразия, он тут совсем рядом.
Переехав в европейскую часть Стамбула по туннелю, который так и называется Туннель, – я направляюсь в район Левент – самый деловой район Стамбула, где небоскребы соседствуют с жилыми и рабочими виллами. Средняя зарплата в этом районе примерно в десять раз выше, чем в среднем по городу.
Это район европейский. Дорогой. Вилла, которую мы с Кямраном купили, стоит полтора миллиона долларов США, что средний турецкий бизнесмен позволить себе не может. Но мы с Кямраном можем. Точнее, его отец. Потому что его отец был верный соратник елбасы вот уже полтора десятка лет и украл уже более чем достаточно. А теперь елбасы ушел, и перед его верными соратниками замаячила перспектива ответственности – у нового елбасы есть свои соратники, и они тоже хотят кушать. К тому же старший жуз всегда мечтал как следует раскулачить средний – и сейчас они близки к сбыче мечт. Отец Кямрана один из наших постоянных клиентов, в тех небоскребах у него не один офис сдается. Размещает деньги в недвижимость здесь, в Дубае, в Абу-Даби…
Черная «БМ-шестерка» уже припаркована у офиса – значит, Кямран на месте. Смех… но машина ему обошлась… бесплатно. Подарок дочери какого-то крупного турецкого предпринимателя, которая по дурости решила, что Кямрана можно поставить в стойло и окольцевать. Дура – она дура и есть. Хотя Кямран не против… его, кстати, можно в боевиках снимать в качестве отрицательного героя – приглашения уже были. Типично восточные узкие глаза – и рост метр девяносто, он больше чем на голову выше среднего турка и запросто выжимает двести килограммов от груди. Я не рискну. Кямран еще и серьезный рукопашник, КМС по самбо, еще каратист. Он вырос в непростом месте, там исторически ссыльные чеченцы жили. Не научился бы руками махать – его бы сломали…
Кямран в белом кимоно с черным поясом колотит по макиваре, я прохожу к самовару. Огромное преимущество такого офиса – это как бы и не офис вообще. Травка. Сад. Павильон с самоваром во дворе – на местный манер он называется… киоск! Самовар, кстати, русский – на Ближнем Востоке очень уважают чай из русского самовара, и у кого есть старый, еще порой императорский самовар – очень этим гордятся. Правда, в чай кладут столько сахара, что это уже и не чай. Сладкая коричневая жижа.
Но я делаю себе как надо.
Пока я делаю чай – подходит Кямран. Я и ему сделал.
– Завтра прилетает Алиреза, – говорит он.
Я киваю.
Алиреза – иранец. Тоже сынок – только на сей раз генерала Корпуса стражей исламской революции. Папа контролирует границу с Афганистаном и, скорее всего, сильно наживается на наркоте. Ему тоже надо вложить деньги…
Стамбул теперь – это такой восточный перекресток миров. Не Запад, но и не Восток, и многие, очень многие едут сюда. Это не турецкий город, этнически он так же разнообразен, как Москва. Тут можно встретить кого угодно – от афганца до грузина. Иранцев тут хватает, особенно после того, как повторно ввели санкции. Контрабанда процветает, если не верите – поезжайте на границу с Ираном. Там грузовик меньше чем за год окупается, а вчерашние крестьяне строят трехэтажные виллы.
С иранцами и я имел дело – типичные мажоры. Отцы еще во что-то верят – но эти уже нет. Тбилиси забит клубами, открытыми для иранской молодежи, где клиентов обслуживают украинские проститутки. Уже идут массовые драки между грузинами и иранцами. В Ереване иранцы (их там зовут парсики) пьют коньяк, учатся и опять-таки б… ют. На побережье Каспия, в Туркменистане (бывшие Красные Воды), открыта целая игорная зона для иранцев в основном – хотя попадаются и арабы. И там – украинские проститутки. Этот строй – как и поздний советский – идет к своему концу. Только никто не знает, каким он будет, конец.
– Покажешь ему?
– Да. Только он еще заикался про Россию. В одну корзину… сам понимаешь.
Я киваю.
– Хорошо.
Вот и окончилась утренняя планерка. Хорошо помогать людям размещать наворованное!
Поработали. Дальше обед – турки никогда не пропустят обед, для них отдых не менее важная часть жизни, чем работа. На работе тут никто не убивается.
Обедать я еду в район Ортакёй, это напротив Кадыкёй, только в европейской части страны. Там есть хорошие рестораны со свежей рыбой. Туристов тоже много. Но есть места и для своих.
Место, где я обедаю, всегда одно и то же – рыбный ресторанчик, всего три места – но тут лучшая рыба в кляре. Хозяин ресторана – он же и повар, готовит эту рыбу тридцать лет – невкусно быть не может. Пока я жду рыбу и пока столик освободится – мы перебрасываемся фразами о политике, за которые, если услышат спецслужбы, нам несдобровать…
Здесь плохо… и чем дальше, тем хуже. Культ личности. Все-таки туркам нужен султан, как ни крути. Но теперь появилось еще и местное НКВД. У меня много знакомств среди турок-европейцев, и только за последний год не стало двоих. Самед не выдержал и уехал в Нью-Йорк, а Вахида убили. Он был журналист и писал не то, что надо, а на выборах агитировал против Эрдогана. Тайная полиция схватила его якобы за содействие терроризму, пытали, потом повесили в камере. Жене сказали, что повесился сам, чувствовал вину. Хотя следы жестокого избиения не спрячешь.
Я родился и вырос в стране, где в тридцать седьмом тень смерти коснулась своим крылом каждого, и вся разница в том, что кому-то повезло, а кому-то нет. И я отлично понимаю, что произошло – там тоже есть показатели… уже появились. Схватили, били… требовали, чтобы признался в антиправительственном заговоре и оговорил друзей. Вахид отказался… он был гордый… настоящий… мы вместе с ним переводили «Бесов» Достоевского, я давал ему читать «Раковый корпус» и «В круге первом». И он отказался… ничего не сказал. Поняв, что ничего от него не добьются, полицаи убили его, заметая следы.
Схватить могут любого. И убить. Это новый тридцать седьмой, только не в таких масштабах, как у нас. Одного оппозиционера повесили в туалете аэропорта Кемаля Ататюрка. То есть он купил билет до Парижа, потом передумал лететь и повесился. Но избиратели Султана этому верят. И самое страшное, что это все происходит здесь и сейчас, в этом жизнерадостном, полном туристов городе. Смех соседствует с застенками, а тусующаяся и отрывающаяся золотая молодежь может и не подозревать, что находится в соседнем доме. Местная секретная полиция не использует постоянных мест, она постоянно снимает новые. Научились у иранцев, видимо.
Страшно? Мне тоже, но я привык жить с чувством страха в обнимку. Потому давайте-ка я вам расскажу что-то хорошее о Стамбуле, пока рыбу жарят. Чем он отличается от остальных городов мира.
Душа Стамбула – это Босфор. Стратегический пролив, ведущий в Черное море, предмет постоянного раздора. Город лежит на обоих его берегах и сильно заходит на берег Мраморного моря в азиатской его части, там, где я живу – по сути, там сплошная набережная длиной миль двадцать. Босфор – это нечто среднее между рекой и морем, он очень широк, и в нем сильное и быстрое течение – что-то подобное припоминается только в Неве, но Босфор намного больше. Вряд ли можно припомнить такой большой город, расположенный на такой воде. Наверное, треть города живет в шаговой доступности от берега, а это несколько миллионов. И какого берега!
Потому Стамбул навеки связан с Босфором. На его берегах проходит жизнь стамбульцев, они ходят на берег, ездят на паромах и катерах по Босфору, едят выловленную здесь рыбу. Удивительно, но при этом в городе нет крупных грузовых портов, хотя пассажирские есть и пристани для контейнеров тоже есть, но небольшие. И есть дома – по старинной турецкой традиции они расположены вплотную к воде и называются ялу. В некоторых ялу в шторм вода бьет в окна, а когда ты сидишь на балконе с чашечкой кофе, то вода будет у тебя под ногами, потому что балконы строили над водой. Таких домиков уже мало, но они еще есть. В центре вплотную к воде могут подходить целые кварталы, а набережных нет.
Стамбульские турки – они внешне очень разные… среди турчанок встречаются блондинки, а сами турки могут иметь самый разный тип лица – семитский, кавказский, славянский. В свое время османы требовали с покоренных народов налог кровью – то есть отнимали в семьях детей и отправляли учиться в Турцию, разумеется, обращая их в исламскую веру. Но они не становились рабами – многие из них стали чиновниками, дипломатами, некоторые великие визири происходили из них, например Соколлу-паша был сербом по крови. Это превращало Стамбул в настоящий плавильный котел – и в то же время все эти люди разных кровей и вер становились турками и турчанками. Их праправнуки и составляют сейчас население этого крупнейшего города Европы…
– Вот и готово… эфенди.
Я беру рыбу, расплачиваюсь и иду за столик. Рыба вкусная… хотя какой же ей быть – хозяин покупает ее утром, и всего до обеда, а после обеда рыбаки принесут еще.
Русские могли взять этот город дважды – хотя я не знаю, что бы они с ним делали. Во время войны 1877–1878 годов русская армия стояла в двадцати километрах от города, но войти не посмела – вмешались англичане. Кстати, вмешались они отнюдь не потому, что каждый день вставали с мыслью сделать что-то плохое России. Причин было две. Первая – Турция была должна Англии столько, что в стране фактически было введено внешнее управление, налоги и таможенные сборы собирала не султанская, а британская администрация. Падение Константинополя могло означать законный отказ платить по долгам в связи с ликвидацией должника и мировой финансовый кризис.
Про вторую причину знали немногие. Турецкий султан был вождем правоверных всего мира, и в таком качестве его во многих местах признавали. В том числе и в британской Индии, где лучшие, пенджабские полки составлялись из мусульман, в домах которых висел портрет турецкого султана.
И если бы султана, которого прочно контролировала британская администрация, вдруг не стало – одному Аллаху известно, что было бы. А если бы султан попал в руки русских и издал бы, к примеру, фирман о начале джихада против британцев – по всем колониям, и особенно в Индии, полыхнуло бы так, что сикхские восстания были бы детским садом по сравнению с этим. Представьте себе тотальный джихад – но в реалиях девятнадцатого века, когда и пулеметов‐то еще не было. Так что англичане сделали все, чтобы русская армия не вошла в Константинополь, и им это удалось.
Второй раз – город должен был захватить десантом с моря адмирал Колчак – но кто-то взорвал линкор «Императрица Мария», а затем – грянула революция. Не вышло. Тех, кто заложил бомбу, поймали уже при Сталине, расспросили обо всем и – извините – расстреляли. Ибо нефиг. Ну и да… третий раз – это когда после войны Сталин потребовал отдать Армении и Грузии несколько провинций. Трумэн отказался и пригрозил ядерным ударом. Этот малоизвестный инцидент стал одним из тех, с которых началась холодная война.
Но теперь – двадцать первый век на носу, и русские оккупировали Турцию десантом туристов, жаждущих «олл-инклюзив», а турки строят в России дома и торговые центры. Но связи России и Турции не исчерпываются лишь этим…
Ем рыбу. Смотрю на чаек, устроивших склоку на крыше. Никого нет, я столько смотрел – проявились бы. Пока ем, левой рукой ощупываю изнанку столешницы и нахожу что ищу – СД-карту от сотового телефона, прилепленную скотчем. Это мне, спасибо…
Доем рыбу, и можно на работу ехать.
Левую симку в Турции достать сложно – тут даже иностранные блокируются, – но можно. Сажусь на паром и по пути успеваю перекодировать запись и сбросить ее в сеть на известный мне сервер. Как только заканчиваю с этим, телефон летит в воду Босфора – я никогда не отправляю ничего с одного телефона дважды…
Проблема еще в том, что послание содержит условный знак необходимости личного контакта. Этим займемся вечером.
Интересно, что случилось…
Старший комиссар Осман Джаддид из отдела по борьбе с организованной преступностью МВД – серьезная структура – работает на меня скорее по идеологическим мотивам. Хотя это не мешает получать ему некоторое вознаграждение – например, он сам и его родственники теперь живут в хороших районах в квартирах с очень большой скидкой. Мы с ним как раз и познакомились, когда он искал квартиру – чистая удача позволила мне получить, возможно, самый ценный источник российской разведки в Турции за последнее время. Хотя я не знаю ни того, кто работает рядом со мной, ни того, какие источники у них.
Осман родился в Стамбуле, он коренной, не из понаехавших. Как и все, закончил училище МВД, затем его перевели в личную охрану самого Султана. На этом посту, в личной охране – Султан прикрепил его к своей семье и стал доверять самые грязные личные поручения – не только тещу к врачу отвезти. Сам Султан, кстати, был крайне жесток – по воспоминаниям тех, кто знал его с детства, никого так жестоко не бил отец, как его, а в том квартале били по-настоящему жестоко. И вот теперь, став президентом Турции, он приказывал, а Осман и такие, как Осман, приказы выполняли. Так Осман узнал, сколь велика разница между словами и делами, своими глазами взглянул в пропасть человеческого грехопадения, увидел ложь, коррупцию, воровство, лицемерие, не раз и не два видел, как в микрофон говорится одно, а мимо – совсем другое. Так он разуверился и стал внутренним диссидентом.
После попытки переворота, когда Султан чистил армию и спецслужбы, ему присвоили старшего комиссара через два звания и поставили на спецотдел МВД. Спецотдел МВД – это и есть та структура, которая занимается слежкой за оппозицией, похищениями и пытками, а то и убийствами оппозиционеров, провокациями. Осман не столько передает информацию, сколько собирает и передает компромат. У него постоянно при себе записывающая аппаратура – в часах, в сотовом телефоне (недавно сотовые охрана Султана стала отбирать, но часы – нет). Он документирует преступные приказы разобраться с одним или с другим, факты политических расправ, избиений, похищений, убийств, ложных обвинений, коррупции, давления на избирательные комиссии, на суды, на прокуратуру, ему нередко удавалось записывать голосовые файлы, как эти преступные приказы отдаются, и передает их мне. Он думает, что я передаю их в Вашингтон, так как считает, что я агент ЦРУ. Он думает, что это материалы для будущего международного трибунала над Султаном и его соратниками.
Выдать себя за агента ЦРУ было сложно, но для меня возможно. Я изначально готовился для Лондона, по линии «Западная Европа», здесь оказался почти случайно. Провалилась линия заброски из-за того, что Саакашвили начал войну 08/08/08, и произошло тогда первое осложнение в отношениях между Великобританией и нами. Но я какое-то время жил в США, и даже английский у меня американский, не лондонский с носовым прононсом и с американизмами. Там полно нюансов, например, если американец просто скажет straight, если ему потребуется выразить мысль «прямо», то англичанин скажет «as the crow flies» – как ворона летит. Это идиома из Чарльза Диккенса, прижившаяся именно в британском английском, в американском ее и в помине нет.
Комиссар передает все мне на картах памяти через кафе, в котором он завтракает по утрам, а я обедаю в середине дня, – а я все скидываю в Москву. Думаю, Султана в свое время ждет хороший сюрприз…
Что касается возможного суда над Султаном – даже если бы я и в самом деле был американским агентом, – это все равно было бы ошибкой. Судом тут дело не решишь. Можно держать Султана в узде и заставлять его принимать какие-то решения, но суд над ним ничего не даст. Те, что должны будут поверить в его преступления – простые граждане из среднего класса и бедные, религиозные, в основном деревенские, если и не по месту жительства, то по духу, – не поверят. Это будет еще одна пощечина им от чужого им европейского класса, который они и так подозревают в предательстве Турции и работе на Запад. И пойдя на вполне демократические выборы, они снова выберут Султана, а то и кого похуже. Потому что на такого, как Султан, есть большой электоральный запрос. И он в него идеально попадает – иначе бы не правил страной дольше, чем Ататюрк.
Турция – опасная, расколотая внутри себя страна. Многие путешественники этого не видят, раскол хорошо спрятан, а турки не любят пускать людей в душу, как мы, русские. Но он есть. И рано или поздно он даст о себе знать, в который уже раз…
Османы – это малоазиатское племя, которое вырвалось из своих мест, как вихрь, как всепожирающее пламя, поглощавшее все на своем пути. В зените своего могущества османские войска стояли под Будапештом и Веной, а Черное море было только их морем, как сейчас Мраморное. Проблема в том, что османы откусили намного больше, чем могли проглотить. И в отличие от нас, русских, с этим не справились.
Войдя силой в Европу, османы вынуждены были контактировать, налаживать связи, торговать с самыми разными нациями. Даже те, которые они покорили – такие, как сербы, – все равно оказывали на них какое-то влияние. Точно так же, как на Балканах шел процесс «потурчения», так же среди османов, особенно тех, что выезжали жить или служить в покоренные вилайеты, шел процесс европеизации. Османы не ограничивались Балканами, для многих османов из высшего света Париж был как дом родной. И так постепенно появлялись два народа, с одним названием, но разным менталитетом, разным отношением к государству, власти, обществу…
Младотурки – имя, ставшее нарицательным, – зародились на Балканах, это были офицеры, которые служили в балканских вилайетах и, претерпевая лишения и смертельную опасность, в какой-то момент осознали, что постоянная потеря ими территорий вызвана не силой врагов, а слабостью самих себя. Что главный враг не серб или черногорец, а сидящий в Истамбуле султан с его убогими, не меняющимися веками представлениями о власти и законе. И тогда они вернулись в Истамбул и угрозой штыков навязали султану свою волю – и если бы не Первая мировая, все могло бы и «выгореть». Им просто не хватило времени, и они неправильно выбрали союзника. Англичане, или французы, или американцы, как в соседней Персии, были бы намного лучшим выбором.
Полковник Мустафа Кемаль, или Ататюрк, отец турок, родился в ныне греческом городе Фессалоники, а служить начинал в той же самой Македонии, тесно общаясь с младотурками – впрочем, первую заговорщическую организацию он создал еще в военном училище. После страшного унижения и поражения в Первой мировой полковник Ататюрк, как единственный турецкий военачальник, на счету которого были победы, а не поражения, естественным образом сделался лидером нации. Полковник провозгласил республику, назвав последнего падишаха душителем народа, и сделался ее первым и пожизненным президентом. Он заставил турок брить лицо (и сам одним из первых сбрил гордость турка – усы), носить европейскую одежду, голосовать на выборах, выбрать себе фамилии (до Ататюрка у турок не было фамилий). Изменил алфавит турецкого языка с арабского на латиницу. Партии, объединяющие людей по признаку религии, были запрещены. Женщинам запретил носить паранджу и дал избирательные права. Всех турок заставил говорить на одном унифицированном турецком языке, запретив диалекты. Он учредил первый в стране современный банк, первую телефонную компанию, добился принятия закона о поощрении промышленности. Детей у него не было, но он взял восемь приемных дочерей и двух сыновей. Все стали уважаемыми людьми, дочь Ататюрка стала первым в истории страны летчиком-истребителем – женщиной. Во внешней политике Ататюрк одним из первых признал СССР и установил с ним хорошие отношения: на памятнике Ататюрку вторым рядом изображены фигуры его друзей и помощников, так вот одна из фигур изображает советского военачальника Михаила Фрунзе. Второй, кажется, Семен Аралов.
Ататюрк умер в 1938 году на своем посту, но дело его продолжили военные. Армия была единственным по-настоящему реформированным институтом в Турции, Ататюрку удалось добиться ее полной светскости, что окончательно закрепило вступление Турции в НАТО. Как только корабль турецкой государственности начинал крениться в сторону популизма – левого или исламского, – армия производила переворот и восстанавливала европейский порядок в Турции, пусть и совсем не европейскими методами. Последний такой успешный переворот имел место в 1980 году. Последний неуспешный – в июле шестнадцатого.
Проблема Турции, турецкого общества была в том, что у него не было никакой самостоятельной идентичности, кроме двух – европейской или исламской. Европейскую насаждал Ататюрк, исламская была традицией, но этого было мало. Ататюрк пытался создать национальную турецкую идентичность, не основанную на исламе, – но как показало время, это у него не получилось. Для тех турок, что массово шли голосовать за Эрдогана (а он побеждал отнюдь не за счет админресурса или технологий), то, что они мусульмане, было важнее того, что они турки. Кстати, что показательно – Эрдоган победил среди гастарбайтеров, многие из которых были европейцами во втором, а то и в третьем поколении. Турок, даже живущий в Европе, оставался турком.
Провозгласить Турцию и турецкий народ уникальным и ни на что не похожим, как это сделали русские, турки не смогли. Альтернативой была Европа, но беда и была в том, что в Европе Турцию и турок не слишком-то ждали. Восьмидесятимиллионная, почти полностью мусульманская страна, которая не только в течение многих веков шла совершенно отличным от Европы путем, но и до сих пор вызывает аллергию у многих действующих членов ЕС, таких как Греция. Европеизированных турок было тоже немало, они никуда не уезжали из страны и настойчиво стучались в европейскую дверь. Все должно было решиться в две тысячи седьмом, когда Турция должна была получить план действий о членстве. Меркель и Саркози… в общем, они проявили свою сущность мелких сошек по сравнению с де Голлем и Аденауэром и ПДЧ не дали. Оглушительный звук хлесткой пощечины, слышный по обе стороны Босфора, положил конец шестидесяти годам пути Турции в Европу и начало всем тем проблемам, что есть сейчас. И тем, что еще будут.
С тех пор европейцы имели мало шансов… точнее, совсем никаких. Турецкий театр стал окончательно театром одного актера – теперь на сцене был Эрдоган.
Реджеп Тайип Эрдоган… его можно было бы назвать раскаявшимся правоверным. Но не в том смысле, что он изменил исламу, а в том смысле, что он изменил Европе. Его учил основоположник теории политического ислама Неджметтин Эрбакан, будучи премьер-министром, он популистски совмещал свою приверженность исламу с проевропейским политическим курсом и прогрессивными экономическими взглядами, обеспечившими Турции три пятилетки сильного экономического роста и выведшие ее в региональные лидеры. ВВП в Стамбуле до обвала лиры достигал двадцати пяти тысяч долларов на душу населения, что было в полтора раза больше, чем в России, – захолустье было конечно, беднее. Но пощечина, нанесенная Меркель и Саркози ему – гордому турку! – заставила этого, безусловно, очень неординарного человека многое переосмыслить. Турка нельзя бить по лицу, он выхватит нож. Если европейцы думали, что Турция будет и дальше униженно просить – они сильно ошибались. Очень сильно.
Эрдоган установил связи с Путиным. Ему удалось провести изменения в Конституцию, превратив Турцию из парламентской республики в президентскую. Деятели правящей Партии справедливости и прогресса заговорили о том, что Турция евроазиатская страна и так и должно быть. Европейские турки, которых до сих пор немало, почувствовали себя загнанными в угол.
Было и еще одно… то, что видели далеко не все, но что обостряло социальную обстановку до предела. Быстрый экономический рост Турции привел к взрывному росту населения городов, особенно Стамбула, ставшего с его четырнадцатью миллионами крупнейшим городом Европы, если считать его азиатскую часть одним целым с европейской. Это происходило за счет двух факторов – массового переселения из деревень в города и роста приезжих. В современном Стамбуле огромное количество деревенских людей и еще больше приезжих, география – начиная от Каира и заканчивая республиками Средней Азии. Узбеков в городе уже не менее ста пятидесяти тысяч, здесь они получают зарплату, как минимум в десять раз превышающую зарплату на родине. Приезжающие быстро заместили тех европейских турок, что не выдержали и уехали. Или им помогли – Орхан Памук, лауреат Нобелевской премии мира по литературе, был вынужден уехать из-за травли, после того как он публично признал геноцид армян. Так Стамбул меньше чем за одно поколение обновился, превратившись из турецкого и довольно бедного города в громадный мегаполис, цивилизационный центр Средней Азии, кипящий котел страстей и средоточие нерешенных противоречий, полный людей с деревенской, не городской ментальностью. В политическом плане это такая же бомба, как Киев в две тысячи третьем, готовая рвануть. Только в пять раз больше размером. События переворота лета 2016 года показали, помимо прочего, что со стамбульской толпой уже не справится даже армия. А резкое падение лиры осенью восемнадцатого, проблемы в отношениях с США и продолжающееся просачивание в город беженцев из Ирака и Сирии поднесли к этой бомбе зажигалку. Пока не зажженную…
До вечера работал, хотя работал так себе – все время отвлекали мысли о Джаддиде и его проблемах. Терять такой источник категорически не хотелось, а что будет, если он поймет, что отдавал документы русским, а не англичанам, я и думать не хочу.
Вечером я оставил машину у офиса. Взял другую. Другая у меня стоит на улице, это старый, но в хорошем состоянии «Рено Символ» – помните, такие еще в конце девяностых у нас продавались, пока «Логаны» их не вытеснили. Она так и стояла на всякий случай, купленная за наличные. Угонят – не жалко…
Явочная квартира стояла якобы на продажу, она была примерно в километре от площади Таксим. Комиссар якобы снимал ее, чтобы водить туда баб, второй ключ был у меня. Чего комиссар не знал, так это того, что квартира под ней тоже моя, у него третий этаж, а у меня второй. Обошлось в двести тысяч, но оно того стоило…
Тем более в этой квартире могу отлежаться и я, если что пойдет не так. Или продать.
Остановив машину, я набросил на голову капюшон от флиски и надел темные очки. Выглядит глупо, а капюшон еще и ориентироваться мешает – но лучше так, чем кто-то запомнит, а то и заснимет мое лицо. Не нравится мне это… сон, теперь требование личной встречи…
Пошел по улице… район этот застраивался частично при Ататюрке, частично – поздняя империя, лифтов нет, узкие лестницы, прямо по стенам трубы – это, простите, от сортира. Камни брусчатки… для нас, выросших в типовых многоэтажках спальных районов, это непривычно, но это и не должно быть привычно. Это не типовой спальный район, это город, который существовал еще до Рождества Христова. Этот город требует любви. И принимать его таким, каков он есть…

Мы родились в тесных квартирах новых районов, 
Мы потеряли невинность в боях за любовь. 
Нам уже стали тесны одежды, 
Сшитые вами для нас одежды, 
И вот мы пришли сказать вам о том, что дальше… 
Дальше действовать будем мы! 

Осмотрелся… вроде нет никого, но до конца быть уверенным ни в чем нельзя. Что угодно может быть. И кто угодно.
Ладно…
В подъезде темнота, тишина, решетки – воров тут хватает. Осторожно поднимаюсь, прислушиваюсь – никого. И ничего. Знакомая дверь… ключ в замок. Снова прислушиваюсь…
Тишина.
Внутри темно, в воздухе пылинки – я не включаю свет. Понимаю, что тут никого нет – я бы понял, если бы кто-то был.
Закрываю дверь и в последний момент слышу стук входной двери внизу и топот тяжелых ботинок – несколько человек, не один.
Твою мать!
Скорее всего, ждали в соседнем здании.
Закрываю дверь и задвигаю засов, но долго дверь не выдержит. Она деревянная, не стальная – тут стальных нет почти ни у кого. В крохотной прихожей старый холодильник – я опрокидываю его поперек – хоть какое-то препятствие. Но надолго это их не задержит.
Надо бежать. Инстинктивно понимаю, что второй этаж не выход – не найдя меня здесь, они начнут обыскивать дом. Похоже, что Осман все-таки засыпался. И назвал это место. Насколько я знаю местные порядки – МВД захочет само решить дело. Вот и послали коллег комиссара с закатанными рукавами – тех самых, которые тут решают вопросы.
Выбираюсь на балкон. Тут их вообще два, один на улицу, другой во внутренний колодец двора, там жители устроили небольшой садик. Слышу, как ломятся в дверь, кажется, выстрелы. Это совсем плохо…
Третий этаж. Какие-то горшки с цветами, внизу тоже цветы, грядки какие-то…
Ну, спаси Аллах…
Повисаю на вытянутых руках над бездной, потом отпускаю – и валюсь вниз, с грохотом сшибая какие-то горшки. Но падаю на мягкое, даже не вывихнув лодыжку. Сверху на меня сыплется какая-то земля и еще что-то, но главное – я цел и на земле.
Бежать!
Под возмущенные крики бегу на выход – он тут один и узкий, по пути молю Аллаха, чтобы не перекрыли. Рядом что-то шлепается… раз, второй, понимаю, что это выстрелы из пистолета с глушителем. Но стрелок не успевает – я исчезаю в тесной и узкой арке, под которой никто не ходит. С диким мявом из-под ног прыскает кошка – кажется, я ей на хвост наступил.
Выскакиваю в проулок и лицом к лицу сталкиваюсь с парнем в кожаной куртке, в руке у него пистолет. Он тоже бежал… но я бросаюсь не от него, а к нему. И, прежде чем он успевает понять, что происходит, правой рукой отбиваю руку с пистолетом, а левой провожу удар, как меня учил Кямран. Самый простой – прямой в лицо.
Парень молод и силен, но пропущенный удар не дает ему перейти в контратаку… я налетаю на него всем телом, и мы падаем. Он пытается ударить меня, но я бью его еще раз, и он, кажется, теряет сознание. Отбрасываю пистолет и бросаюсь прочь, в сгущающуюся темноту, пока не подоспели остальные…
Комиссар Осман живет в районе Кадыкёй, это на азиатском берегу, не очень далеко от меня. Я добираюсь туда на пароме, по пути выбросив очки и ветровку.
Дом его я знаю, там стоят машины, видна пожарная. Понимая, что дело совсем плохо, я сворачиваю. Вереницей печальных стен тянутся дома, все первые этажи забиты магазинами и кафе, и там уже все знают. Пора узнать и мне…
– Чай и что-нибудь к нему. У вас есть пахлава?
– Конечно, есть, эфенди.
– Вкусная?
– Конечно, вкусная, как ей не быть вкусной, если пахлаву готовил еще мой прадедушка.
– Тогда давайте пахлаву и чай. А как, кстати, звали вашего прадедушку, уважаемый?
Хозяин кафе, седобородый дед, приносит чай в маленькой чашке, похожей на бутон тюльпана, и отдельный чайник, тарелочку с пахлавой и садится рядом, обрадованный возможностью поболтать с кем-то новым. Так за десять минут я узнаю, что его зовут Аслан, а прадедушку звали Орхан, и он не отсюда. Прадедушка жил в Салониках, и у него там была большая торговля, но греки выгнали его, как и других турок, и пустили по миру – и их семье пришлось переезжать в Стамбул и начинать все с нуля. Ругать греков – тема благодарная, ненависть между турками и греками глубока и непреходяща, и просто удивительно, что эти две страны состоят в НАТО. Если заставить греков и турок воевать вместе – они скорее будут стрелять друг в друга, чем во врага. Ругание греков занимает минут десять, после чего я и задаю интересующий меня вопрос:
– Эфенди, а что там пожарная машина стоит?
– О, это большое несчастье, Аллах нас карает…
И честный торговец рассказывает мне о постигшей район беде. Произошла утечка газа – видимо, комби установили неправильно. И вся семья отравилась газом. Говорят, глава семьи важный человек был. Аллах за что-то карает…
Аллах нас карает…
Я лежу на кровати… спальня маленькая… шторы откинуты. Через окна в спальню заглядывает луна – яркая, серебряная, полная.
Цыганское солнышко…
Отравились газом – здесь довольно распространенная тема. В Стамбуле нигде нет центрального отопления, а это не такой уж и жаркий город, зимой бывает даже снег. Хотя в середине декабря здесь плюс десять, плюс пятнадцать. Горячего централизованного водоснабжения тоже нет. Потому все устанавливают комби – водогрейные газовые котлы местного производства. А так как их и делают кривыми руками, и устанавливают – случаи отравления нередки.
Но сейчас…
Тепло сейчас… днем на улице больше двадцати градусов – зачем топить котел? Душ горячий принять? Ну… если только. Но отравления именно сейчас, ранней осенью, редки – это зимой травятся, когда котел работает на полную мощность. Да и потом, если греть воду для душа, ее ведь днем греют. Зимой потому и травятся, что оставляют котел включенным на ночь, а он гаснет – ложатся спать и не просыпаются.
Не сходится.
Вспомнилась одна история – много лет назад как раз от такого котла насмерть отравился премьер-министр Грузии. Это было как раз в первый год правления Саакашвили – он назначил свидание своему молодому любовнику в какой-то дыре, приказал оставить их одних, а утром обоих нашли мертвыми. Дело замяли… Грузия не та страна, где такое можно говорить о покойнике… но то, что отравление газом было, – это объявили.
Теперь и тут…
То, что убили и самого Османа, и всю его семью, – знак плохой. Неизвестно, что он им сказал. Единственно, что он не знает, кого я представляю, а турки вряд ли захотят связываться с британцами. Скорее они попробуют подчистить концы – то есть, убрав Османа, уберут и меня.
Надо уходить…
Вариантов несколько. Первый – взять яхту или катер и добраться до Тартуса, где стоят наши корабли. Второй – самолетом. У меня в загашнике лежит иранский паспорт, подлинный, сделанный через вороватого генерала КСИР – просто дружеская услуга. С этим паспортом без визы пускают в Боснию и Герцеговину, это благодарность за то, что в девяностые во время войны Иран туда поставлял оружие и направлял боевиков сражаться с христианами. Из Боснии можно без проблем перейти в Республику Сербскую, у них как бы единое государство, конфедерация. А из Республики Сербской – в саму Сербию, где русских пускают без виз и русскому всегда помогут. Если будет закрыт путь на Сербию – можно будет попробовать перейти в Македонию, где полно наших, оттуда можно попасть в Болгарию… в общем, вариантов полно. Третий – перейти границу с Грузией в районе Батуми, там она почти не контролируется, потому что турки имеют в виду рано или поздно вернуть Батум. Четвертый…
– Саша…
…
– Что-то не так?
– С чего ты взяла? Все нормально.
Марина ничего не отвечает, но женщины обычно чувствуют.
Если ее оставить тут – с ней разберутся, турки такого не прощают. Взять с собой? К семейной паре будет меньше подозрений. А что потом?
Потом…
Вот это самое страшное слово – потом.
Потом.
Утром я вышел от Марины, небритый, но накормленный. Она снимала большую квартиру с такими же, как она, горемыками – и явно поднялась в их глазах. Для таких, как она, выгодное замужество, когда еще берут, – последнее, что убережет от окончательного падения.
Дерьмовое время… и чем дальше, тем дерьмовее. Знаете, что в нем самое дерьмовое? Люди не нужны. Вообще. Еще пару десятков лет назад люди были нужны – а теперь не нужны. Нигде и никому…
Сажусь в долмуш – маршрутку. Не знаю, стоит ли вообще появляться на работе, наверное, не пойду, на край скажу, что заболел. Вообще нельзя появляться где-то, где всегда бываешь. Надо сообщить в Центр о провале и ждать ответа.
Четырнадцать миллионов населения – если не светить сотовый, не найдут.
У стадиона покупаю с рук два сотовых. Оба явно ворованные, но мне ненадолго. С каждого сделаю по одному звонку, а потом – концы в воду.
Меняю симку, захожу на сайт – этот сайт используется для срочного контакта, там форум есть, на котором можно эзоповым языком общаться. Регистрируюсь… и вижу личное сообщение. Открываю…
Мать твою…
Самое лучшее место для контактов такого рода – это курсирующие по Стамбулу паромы.
Они старые, и для них по берегам полно пристаней, а само их наличие помогает довольно быстро передвигаться по городу, попадая в нужные районы и не простаивая при этом по часу в пробке. Пробки, ранее бывшие бичом только старого города, теперь есть везде, от аэропорта можно час простоять. Все покупают сейчас жилье в пригородах, а едут работать в город, железная дорога тут слабая, не так, как в Нью-Йорке или Москве, и принять на себя основной поток пассажиров в город не может. Метро растет, но город растет еще быстрее. Автобусов хватает, но они едут по тем же дорогам и тоже занимают место.
А вот если добираться пароходом – пробок нет, ты сидишь, можно чая выпить, смотря на красоты Босфора. И еще одно – здесь намного сложнее следить за человеком. Видно, кто садится, кто выходит, и если покататься рейс-другой, то слежка сразу будет видна. Если ты видишь людей раз, два, три, если они отличаются от тех, кто ездит обычно, если они ни с кем не общаются, а знакомые турки тут же начинают говорить друг с другом, если выдастся свободная минутка, – значит, следят.
Но слежки не было. Могли следить с беспилотника, но думаю, это слишком…
Так я, вместо того чтобы готовить сделку для сына коррумпированного генерала Корпуса стражей исламской революции, катался на пароходике от одной пристани к другой.
Красота!
Морская вода, быстрое течение, проплывающие суда и рыбацкие лодки. Стамбул хорош еще и тем, что он устроен как бы террасами, прямо от воды начинаются холмы, на них строятся плотно, как муравейники. Потому многие, очень многие в Стамбуле рождаются с видом на Босфор и с ним же умирают…
– Не оборачивайся…
Голос был знакомым. Это был мой куратор, еще с академии, я его знал как полковника Хамроева. Про него было известно только то, что он родился в Ташкенте, еще в детстве родители отнесли его к мулле, и он стал мусульманином. Начинал он в Иране, хотя знает весь регион. Поговаривали, что он не узбек, а бухарский еврей.
Пыхтит пароходик, свежий, сильный ветер уносит едва произнесенные слова. Реют чайки, купаясь в ветре.
– Гости есть?
– Нет.
– Вот и я так думаю.
Полковник – если он еще полковник, что вряд ли – сидел спиной ко мне, на верхней палубе. Народу было немного, все-таки рабочий день, середина дня. Не пятница…
– Ты просил связи.
– У меня ЧП. Саурон погиб. Мне надо уходить.
– Саурон погиб – это точно?
Вопрос не такой простой – труп-то я не видел.
– Сложно сказать. Я видел пожарную машину, говорил со стариком, который держит там локанту. Тот сказал, что вся семья газом отравилась. Могли, конечно, инсценировать, но…
– За тобой следили?
– Нет. Но на квартиру наведались.
– Как ты ушел?
– Чисто.
Правда, кого-то чуть не убил. Это брак в работе. Нельзя светиться.
– Я не ночевал дома, не ходил в офис. Но Саурон знал меня в лицо, я его лично вербовал.
Это не по правилам. При первой возможности контакт стараются обезличить – очень опасно, если агент знает вербовщика в лицо, а тут у меня есть и другие задачи. Нить надо обрывать при первой возможности. Но Саурон – мы так его назвали – помогал получать критически важную информацию, позволяющую не только знать, что происходит, но и давить на турецкие верхи. А второе намного важнее первого – знать сейчас знают все, да никто даже не скрывает… есть такие придурки, что на уме, то и в Твиттере. А вот заставить принять то или иное решение – непросто. Особенно учитывая ситуацию в Сирии да и вообще – обстановку в мире. Идет стратегическая игра – за целые страны, за каналы поставок энергоносителей, за зоны торговли, за резервные валюты. Есть, например, договор о зоне свободной торговли между Украиной и Турцией – он только что подписан. В нищую разворованную Украину заходят турецкие предприниматели, скупают активы, которые почти ничего не стоят за счет мудрой политики украинских властей. Но если у нас есть гарантированный канал давления на Турцию, можно и нам попробовать зайти под чужим флагом и скупить в доле какие-то интересные вещи. Только так, что если Банковая вновь надумает давить – чтобы давление на нас означало давление и на Турцию. Мы там немало потеряли, при Яныке очень резко наши банки зашли, развернули кредитование. Потом все это ахнулось. Но так как активы, отжатые у нас, стоят копейки, можно попробовать их за копейки и купить. Тот же Одесский порт. Или еще круче – взять в долю и китайцев.
Чувствуете, какого уровня игра и что стоит на кону? Права на ошибку нет, от того, как мы разыграем наши, прямо говоря, не блестящие карты, зависит то, как будут кушать наши дети. Кто они будут – хозяева половины континента или и в собственной стране не хозяева…
– Ты знаешь, что Саурон передал в последнем пакете?
– Нет.
– Карта на твоем сиденье, сзади – почитаешь.
Интересно, когда Хамроев успел?
– Если кратко – из Гвадара в Фамагусту должен пойти сухогруз. Скорее всего, он уже идет. На сухогрузе боевое отравляющее вещество. – Хамроев помолчал и добавил: – Десять тонн…
Десять тонн отравляющего вещества – этого достаточно, чтобы превратить в пустыню половину Сирии. Адресат понятен – экстремисты в Идлибе, осиное гнездо террора. Порт Фамагуста – на турецком Кипре, контролируется турецкими спецслужбами, активно используется в противозаконной деятельности. До Сирии – рукой подать, как, впрочем, и до Израиля. Планы боевиков, судя по всему, неизвестны, они могут нанести удар и по Израилю. Применение ОМП против Израиля – это гарантированная война, как минимум крупная региональная, если не мировая. Израиль в ярости будет бить по всем, скорее всего, под удар попадет и наш контингент. Инцидент с «Ил‐20» позапрошлого года показал, как хрупок лед.
Вопрос, как Саурон об этом узнал. Если план действительно существует – это дело рук военных, не полиции. Военные способны на все, особенно после того как Султан перетряхнул всю верхушку. А ведь есть еще и Серые волки – отряды турецких националистов, глубоко проникшие во все силовые ведомства Турции и пропагандирующие создание Великого Турана с захватом всей Средней Азии и большей части Поволжья – Казань тоже должна стать частью Великого Турана. Раньше это начиналось болтовней в соцсетях – и ей же и заканчивалось, но не сейчас. Турция использовала отряды Серых волков для борьбы с курдами, для поддержки боевых отрядов протурецкой направленности в Сирии, и сейчас Серые волки превратились в полноценную военизированную организацию с хорошо подготовленными отрядами боевиков, с лагерями в пограничной зоне, с большим количеством припрятанного трофейного оружия. К Султану, кстати, Серые волки относятся хорошо – они всегда были против сотрудничества с Западом, а сейчас почуяли кровь. Проблема в том, что они и против России тоже, потому что валидовцы. Валидовщина – политический фашизм в Турции, связан с именем Заки Валиди, башкира, переехавшего в Турцию из СССР. Именно он привил волкам русофобию. Валидовщина – по факту то же самое, что и бандеровщина. И валидовцы не только здесь, они и в нашем Поволжье есть.
Возможно, спецотдел МВД кого-то арестовал, и он раскололся и проговорился о плане. Или Саурон узнал от кого-то из военных по своим каналам. Или Саурон что-то подслушал в Анкаре во дворце – это значит, что поставка организуется или самим Султаном, или кем-то из его ближайшего окружения.
Или это провокация, нацеленная на то, чтобы проверить Саурона или даже нас. Нам слили дезу и смотрят, кто и какие действия сейчас будет предпринимать. Не исключено, что даже сам Саурон решил проверить, на кого он работает на самом деле – хотя это самое маловероятное из всех.
Но информация не проверена. Для ее подтверждения нужно то же самое еще хотя бы от одного источника. А подтверждения нет.
– Судно он назвал?
– Нет.
Это плохо.
– В Фамагусту мало что ходит, верно?
– Легально – да. А нелегально – немало. Десять тонн – не так и много.
Я посмотрел на берег. Мы шли мимо самой живописной европейской его части.
– Что делать?
– Мы начинаем операцию. Ты – будь на связи, но не отсвечивай. Просто будь осторожен. Я попрошу диаспору за тобой присмотреть.
Диаспора – не русская, а чеченская. Чеченцев тут полно – и наших, и не наших. Еще со времен Дудаева здесь работает главная зарубежная резидентура чеченской разведки – не в Европе и не в США, а здесь. После того как власть в Чечне сменилась, часть перешла на нашу сторону, часть против нас, но исторически Стамбул – это столица продудаевской оппозиции. Здесь есть люди, которые с первой войны живут беженцами, целыми семьями и местные паспорта не получают, верят, что вернутся.
Вернутся победителями.
– Мне-то что делать?
– Ничего. Если что, я с тобой свяжусь. Если надо будет – я каждый день, кроме пятницы, в середине дня буду ловить рыбу у Галатского моста. Всё.
Полковник – седой, лет шестидесяти на вид, совершенно не отличающийся от местных стариков – встал и поковылял на вход, придерживая удочку. Я, вставая, провел пальцами и нащупал крохотный пластмассовый квадратик…

13 сентября 2020 года
Стамбул, Пера Хаус

Как и в России, у Турции две столицы, республиканская – Анкара и историческая имперская – Стамбул. Разница только в том, что в России Москва больше Петербурга, а здесь наоборот, причем примерно в той же пропорции. Пятимиллионная Анкара и четырнадцатимиллионный Стамбул. Желая раз и навсегда покончить с имперским периодом в жизни страны и установить республику, Ататюрк распорядился о переносе столицы в маленькую, провинциальную Анкару, которая не была чем-то примечательна и не имела никаких заслуг, чтобы стать столицей – но стала ей. Примерно так Назарбаев перенес столицу из Алма-Аты в Астану, переименованную теперь в Нурсултан. Мировым городом, представляющим Турцию миру, так и остался Стамбул, в Анкаре нечего смотреть и нечего делать, просто куча бетонных коробок и безвкусных, аляповатых памятников. Потому-то все крупные страны имели в Стамбуле консульства. Британское расположено было в старинном трехэтажном здании Пера Хаус сразу за Галатской башней, недалеко от русского и итальянского консульств. Расположение консульств было исключительно удобным, чтобы наблюдать идущие по Босфору корабли.
Конечно, британцев интересовали, прежде всего, русские корабли, идущие в Сирию.
При консульстве существовал и разведывательный пункт, правда, на постоянной основе работали всего двое. Старшим был Дэмиан Гастингс, типичный британец, рыжий, с несколько костистым, жестким лицом. Ему было тридцать восемь, в молодости он хлебнул лиха в Багдаде. Самым острым ножом на кухне он не считался, но резать был вполне в состоянии.
Причиной, почему их всего двое, были бюджетные ограничения. Британия сильно потратилась на войны и теперь вынуждена была экономить. Да и чего шпионить в Стамбуле?
Эта страна – член НАТО, Гастингс был также офицером связи, он подключался, когда Турция и Британия вели совместные операции против экстремистов и наркоторговли. То есть он был «объявленным» и статус свой не скрывал.
Официально он был вице-консулом и время от времени участвовал в официальных мероприятиях.
В этот день он вышел из здания консульства… хорошо, что тут всегда есть парковочные места, припарковаться в городе – ужас. У него был «Форд Фокус» предыдущего поколения, купленный по дешевке, долбанут – не жалко. Он сел в машину, включил радио, и рука зависла на полдороге.
В машине, на пассажирском сиденье лежал конверт.
– И что ты хочешь сказать? Может, он просто выпал из бардачка?
Безопасностью консульства занимался Реджи, бывший морпех. Ему тут нравилось – после Гильменда. Но больше не было никого и ничего, консульство считалось безопасным. В основном они занимались здесь туристами да продвижением интересов британского бизнеса. Оборудования тоже не было.
Но Гастингс прошел курс переподготовки в Израиле и хорошо знал, что может означать подброшенный на сиденье конверт.
– Это не мой конверт.
– Тогда чей?
– Не знаю.
Реджи скептически посмотрел на конверт.
– И ты думаешь, что там мина?
– Возможно.
Реджи зачем-то посмотрел на часы.
– Возьми у садовника метлу, дружище.
Метлой Реджи вытолкал конверт из машины, и он упал на дорогу. Затем он принялся его гонять, пиная то туда, то сюда. С конвертом ничего не происходило, за исключением того что крафт-бумага становилась все темнее и темнее. Потом он надел резиновые перчатки, какие использовал дворник, и ощупал конверт со всех сторон.
– Думаю, все чисто, сэр, – заключил он, – если бы что-то было, оно бы уже сработало. Проводов тоже нет.
Гастингс мрачно посмотрел на него и начал открывать конверт, держа как можно дальше от себя. Если в конверте бомба, то она маломощная, прежде всего рассчитанная на поражение глаз и дыхательных путей. Максимум, чем он рисковал, – оторванным пальцем.
Но в конверте не было бомбы. Там было письмо…
– Иди, Реджи, иди…
Гастингс начал читать письмо, и с каждым словом он все отчетливее чувствовал капли пота у себя на спине.
Экстренный канал связи с Лондоном удалось установить не сразу, пришлось лететь в Анкару, потому что защищенная линия была только там. Для того чтобы добраться до Анкары в разумное время, пришлось срочно арендовать вертолет, и так выбиваясь из всех бюджетных рамок. Когда они приземлились в посольстве, было уже темно. Их провели сразу в комнату закрытой связи – комнату, где не было ни одного окна, где в стенах были прокладки из свинцовых и еще каких-то там листов, где работали генераторы помех, вызывая головную боль – их даже было слышно как зудение комара, на самой грани слышимости – они все же были старой модели. Серые бетонные стены навевали воспоминания о холодной войне…
– Джентльмены… мэм…
Надо же, собрался весь цвет лондонской штаб-квартиры. Сойерс, начальник инспекции Среднего Востока и их непосредственный начальник. Бутч, заместитель директора, отвечающий за агентурные операции. И наконец, сама дама Карла Уоллфиш, новый начальник Службы, уже третья женщина на этом посту. Женщин в Службе вообще было много, потому что после падения империи платили мало, а работа была такая, что мужчин и арканом сюда было не заманить.
Карла была моложе своих предшественниц – она была ровесницей Гастингса. Поговаривали, что своим назначением она была обязана нынешнему премьеру, которому в свое время оказала услуги совсем даже не политического характера. Поговаривали даже, что именно из-за нее нынешний ПиЭм живет отдельно от семьи. Хотя при его характере удивительно, что его вообще кто-то терпит. Пытается косить под Уинстона, а похож при этом на Карлсона, мальчика из шведской сказки, который живет на крыше.
Но Гастингс знал и то, что с нынешним директором ухо стоит держать востро. Бывший корпоративный адвокат с какими-то связями в США – после Брекзита связи с США особенно важны, потому что без них Великобритания окажется в изоляции. И рано или поздно она перестанет быть даже блестящей. На континенте уже выстроилась очередь городов, готовых перехватить лондонских инвесторов в недвижимость…
Все сложно…
– Дэмиан. Эндрю.
Эндрю Бокердейл, начальник станции в Анкаре – ерзал на стуле. Он не хотел поверить, что именно станция в Анкаре это обнаружила, и не мог найти способ присвоить все лавры себе.
– Да, мэм, – поспешно произнес он.
– Дэмиан, к вам летит Карлтон Кросс.
– Мэм, это будет помощью для нас.
Директор MI6 покачала головой.
– Скорее наказанием, но дело не в этом. Я хочу, чтобы ты вспомнил, до того как Карлтон начнет вымораживать тебя своей нудностью. Почему он мог выбрать тебя? Почему он вышел на тебя?
– Не знаю, мэм.
– Вспоминай. Новые люди вокруг тебя, вечеринки, приемы.
– Ничего не было мэм.
– Итак, что у нас есть?
Бутч перелистнул страницы досье, на первой странице которого была пометка UK Eyes only – аналог «совершенно секретно».
– Высокопоставленный сирийский офицер, скорее всего относящийся к авиационной разведке, не может больше смотреть на страдания своего народа. Он верно служил Асаду и русским, но теперь разочаровался. Все это только продлевает страдания сирийского народа. Хм… он только что это понял?
– Не все готовы сразу принять точку зрения другого человека.
– Хорошо, но этот стиль… выспренный какой-то.
– Бутч, ты работал по Западной Европе, – заметил Сойерс, – а я по Ближнему Востоку. На Ближнем Востоке грамотные так и пишут – выспренно.
– Да, но почему не Ирак? Почему не Ливан?
– Этот вопрос как раз проще всего. Скорее всего, он уже отправил родственников в Стамбул. Потому и через Стамбул. Он может даже бывать в этом городе.
Сойерс помолчал и добавил:
– Или он русский.
– Русский? – удивленно переспросила директор.
– Да, мэм. Объем информации – больше похоже на то, что это русский. Русские тоже не все любят Путина.
– Или это человек с самого верха. Сирийская авиационная разведка, может даже и Генеральный штаб. Или окружение Асада.
– Или так.
– Что он хочет? – спросила директор.
– Чтобы мы остановили поставки оружия в страну. Он верит, что это ускорит окончание войны.
– Да, конечно…
– Американские тоже? – проворчал Сойерс.
– Скорее турецкие, – заметил Бутч, – американцы в последнее время не так активны на этом направлении. Турки и ближневосточные монархии наладили закупки сами. Сербия, Болгария. Иногда не по себе, когда думаешь, сколько они всего уже закупили и переправили.
– Так, с лирикой давайте в другом месте, – пристрожила директор, – нам надо понять две вещи. Правда это или нет? И если правда, то что нам со всем этим делать?
– Три, мэм.
– Что?
– Три вещи, – поправил Сойерс, много работавший в поле. – Третье – это как защитить нашего информатора. Если грузы начнут перехватывать, сирийцы догадаются, что их кто-то сдает, и начнут тотальную проверку. К ним подключатся и русские, а это не те противники, с какими можно спать спокойно. Поставки оружия – ерунда по сравнению с тем, какие вопросы у нас действительно стоят по Сирии. Перспективы урегулирования и условия. Доли России и Ирана и реакция Израиля. Направления новой сирийской политики, внешней и внутренней. Договоренности с курдами, и кто в них будет участвовать. Возможное федеральное деление страны и то, кому какие земли отходят. Сейчас мы стоим в стороне – но если мы хотим, чтобы нас пригласили на танец, у нас что-то должно быть. Нам надо заплатить за билет на дискотеку, и не деньгами. Информатор с таким доступом к информации – бесценен.
– И что вы предлагаете?
– Мэм, Карлтон Кросс изначально контрразведчик, и он помешан на русской угрозе. Ему следовало бы родиться на сорок лет раньше. Нужна вторая группа с совершенно другой задачей – установить потенциального информатора, выйти на него или помочь ему выйти на нас и перевести отношения на долгосрочную основу. У нас давно не было таких возможностей в регионе.
Директор медленно кивнула:
– Допустим. И кто будет супервайзером в этой команде?
– Я сам, мэм.
– Вы?
– Да, мэм. Это должен быть человек рангом не ниже Карлтона, способный его остановить, если он начнет махать саблей.
– Мне это не нравится, – заявил Бутч, – у нас оголяется направление работы здесь, и довольно важное направление. А в Стамбуле у нас получается конфликтная ситуация.
– Мэм, что касается первого, я все равно собирался идти в отпуск. Почему бы его не провести в Стамбуле? С текущими делами в инспекции хорошо справится Бренда, в конце концов, я готовлю ее на смену, надо дать ей шанс – почему бы и не сейчас. Что касается конфликта – да, он будет. Но лишь потому, что Карлтон забывает, для чего существует СИС. Мы существуем для того, чтобы добывать информацию, а не для того, чтобы бороться со шпионами в своих рядах. И если одно будет противоречить другому – возможно, придется пойти на какой-то риск и принять правильное решение. А это может сделать только старший офицер компании.
– Мне нравится то, что вы говорите, Грегори, – сказала директор, – подбирайте команду и отправляйтесь в Стамбул. Но я даю вам месяц, не больше. Ровно столько составляет ваш отпуск с дополнительными днями… верно?
Поднимаясь из-за стола, Сойерс заметил ненавидящий взгляд своего начальника…

14 сентября 2020 года
Средиземное море
Недалеко от побережья Ливана

Нет, все-таки до чего мерзкая посудина.
Говорят, она когда-то была у русистов в Черноморском флоте, а потом ее продали. Потом еще раз продали. И еще раз. И ни один из хозяев не озаботился ремонтом – просто старался вкладывать как можно меньше, а выдернуть как можно больше. Потому-то за двадцать лет судно пришло в совершеннейшую негодность.
Хорошо еще, что не тонет, как-то везет…
Хотя Абу Абдалла аль-Руси просто нервничал… нервничал, как никогда еще в жизни не нервничал. Ведь цель была так близка.
Получил при рождении имя Михаил и фамилию Иванов – он родился и вырос в неприметном городке в отдаленном шахтерском районе Тульской области. Нищие, вросшие в землю халупы на фоне терриконов пустой породы – Тульская область никогда не имела таких лоббистских возможностей, как Донецкая, и девятиэтажек в шахтерских городках тут испокон не было. Да, в Тульской области и шахты были, уголь когда-то добывали. Потом уголь стал родине не нужен, шахтеры сбухались.
Отец Миши Иванова умер от пьянства, когда Мише было шестнадцать. Накушавшись с бывшими товарищами дешевой бормотухи, он приходил домой и начинал вымещать на семье свою беспросветную злобу. До пятнадцати лет отец бил семью. После пятнадцати Михаил стал избивать пьяного отца. Здоровье родителя, и так подорванное бормотухой, окончательно дало трещину, и он вскоре умер, выпив напитка с ласковым названием «Троя». Хоронили всем городком. На поминках перепились.
Михаил не мог дождаться того времени, когда его возьмут в армию. Крепкого паренька, да еще добровольца, приписали к десанту.
В десанте он показал себя хорошо, получил направление в Рязанское воздушно-десантное… и, может, если бы жизнь повернулась иначе, освобождал бы Алеппо в составе спецназа ВДВ. Но министром обороны стал мебельщик, и тысячи молодых офицеров выкинули за ненадобностью. Квартиру тоже не дали – не выслужил. Пришлось возвращаться в замызганный поселок, где тихо и незаметно жили и умирали потерявшие человеческий облик люди.
Как-то раз Михаил встретил сослуживца, он был татарином по национальности, его тоже обучили и выкинули. Он пригласил Михаила на молитвенное собрание в Тулу. Михаил думал, что это Свидетели Иеговы. Оказалось, Хизб-ут-Тахрир.
Так Михаил нашел смысл жизни. Он понял, что спасти Россию можно, только если установить в ней законы шариата. Тогда все перестанут пить. Тогда у всех появится цель.
В две тысячи двенадцатом государство вспомнило об умирающем шахтерском поселке – кто-то сообщил, что на заброшенных терриконах и в брошенном здании шахтуправления кто-то регулярно стреляет. Прибыли сотрудники ФСБ. Но бывшего десантника они взять не смогли. Он выселился в Турцию, почти сразу перешел границу с Сирией и встал на джихад. Тогда он еще только разгорался…
Сначала был в отряде Абу Баната – бывшего дагестанского милиционера, который зверствовал так, что Аль-Каида исключила его из своих рядов и объявила, что Абу Банат вышел из ислама. Потом Михаил присоединился к Исламскому государству – группировке, в которой число русскоязычных доходило до тридцати процентов от общего числа бойцов.
Исламское государство было большим, чем просто еще одна террористическая организация. Ее создали бывшие офицеры армии и спецслужб партии БААС, ее иракского отделения. После гибели Саддама они искали способ вернуться к власти – и нашли его. В отличие от Осамы бен Ладена основатели Исламского государства искали ответы на вопросы, как победить неверных, не в Коране и хадисах, а в трудах Маркса, Ленина, Троцкого, Бакунина, Гитлера, Гиммлера. Некоторые из шейхов ИГ даже не совершали намаз.
Исламское государство – первая структура в исламском мире, которая провозгласила, что умеренный, не поддерживающий ИГ мусульманин – хуже неверного и его надо истребить в первую очередь. Никогда до этого и никогда после этого никто не осмеливался провозгласить врагами мусульман других мусульман. Даже шииты, хоть и считались заблудшими, но все равно самые радикальные группы считали, что их надо наставить на путь истинный, привести к истинному исламу, но не убивать. И только ИГ провозгласило, например, истребление шиитов более важной задачей, чем нападения на неверных.
Но риторика ИГ, в которой отчетливо слышался отзвук ленинских речей, который был мастером разъединяться, отлично легла на иракскую почву. Ирак был искалечен гражданской войной 2005–2008 годов, в которой в межконфессиональной резне погиб миллион человек – каждый тридцатый житель Ирака. Она отлично легла и на сирийскую почву, где алавитское меньшинство столковалось с Ираном и доминировало над суннитским большинством. Оно пришлось по душе суннитам Ирака, которые испытывали угнетение от действий иракского премьер-министра, шиита Нури аль-Малики, и готовы были начать новую гражданскую войну. Все эти люди услышали в речах лидеров ИГ то, что думали они сами, но боялись выйти из ислама, сказав. Оказалось, что можно убивать мусульман и оставаться при этом мусульманином.
Исламское государство не появилось на пустом месте, просто оно говорило людям то, что они хотели слышать. Оправдывало то, что они давно хотели сделать. И привнесло в безумие восточной войны хладнокровную жестокость европейской расовой и этнической чистки.
В Исламском государстве – в отличие от Аль-Каиды – было легко продвинуться, будучи не арабом. Исламский террор до ИГ был ведь… вещью для своих. В Аль-Каиде, например, все позиции шейхов были за арабами, считалось вообще, что единственный способ изучить Коран – это изучить его на арабском, а русский перевод, например, и не Коран вовсе. Исламское государство решительно с этим покончило… в каком-то смысле это учение стало подобием протестантизма в христианстве. ИГ с самого начала адресовало свои призывы людям, говорящим не только и не столько на арабском, сколько носителям русского, английского, немецкого, французского языков. В период наибольшего могущества в Ракке было особое бюро переводов, там переводили пропагандистские материалы на тридцать языков. Вот почему Миша Иванов недолго задержался на позиции рядового бойца: узнав, что он служил в десанте, его поставили сначала на отдельную группу гранатометчиков, потом доверили целый исламский полк. Сержант ВДВ стал полковником армии Исламского государства.
Здесь он нашел то, что всегда искал. Истинную веру. Веру, не подлежащую никакому сомнению. Книгу, где написано, как поступать в любой жизненной ситуации. Товарищей, стремящихся к высшей цели и готовых отдать жизнь за Аллаха…
Абу Мусса аль-Амрики. Его заместитель. Бывший сержант морской пехоты США. Они должны были сражаться друг против друга в войне, безумной и бессмысленной, как и все войны, ведущиеся куфарскими правительствами, – но здесь стали братьями и обнаружили, что между ними нет различий, что они понимают друг друга лучше, чем любой кяфир. Погиб в Ракке под бомбовым ударом своих же, американских самолетов. Он был еще жив, когда Абу Абдалла вытащил его из руин. Последнее, что он сказал, было – я сейчас увижу Аллаха… 
Абу Кямаль аль-Алемани. Внук турка, прибывшего в Германию на заработки, немец в третьем поколении, услышавший запах джанната и поспешивший на него. Погиб от пули курдского снайпера. Когда они поймали нескольких курдов, которые ехали куда-то в машине, то заблокировали двери, облили машину бензином и подожгли. Вместе с людьми. 
Абу Кусаи аль-Туркмани. Совершенно не похож на туркмена – рыжий и голубоглазый. Более смелого человека он не видел. Выселился вместе со всей семьей из безбожного Туркменистана и встал на джихад. Свободно говорил по-русски – он учился в русском университете. Стал шахидом на пути Аллаха во время операции истишхадии, с ним погибли трое куфарских советников‐русистов и более десятка рафидитов – бойцов Хезболлы, которые тут сражались на стороне безбожника Асада. Ему – рай, иншалла, а все остальные проследовали прямиком в ад. 
Абу Амаль аль-Узбаки. Самый старший из всех, ему было за пятьдесят. Выселился в Шам, когда его сына схватила узбекская охранка. Стал шахидом на пути Аллаха, направил заминированную машину на скопление кяфиров. Ему – рай, иншалла. 
Они все были у Аллаха, получали обещанный удел как шахиды. А он – нет. Аллах не забирал его к себе. 
Здесь же он нашел счастье – жена, сын. Все они тоже были у Аллаха – погибли под бомбежкой русского самолета.
Остался он один.
Они должны были победить в этой войне, но пришли русисты, которые сражались не так, как остальные кяфиры. Русисты не умели отступать, их не удавалось взять в плен. За полтора года они потеряли всю территорию, которая у них была. Все города…
Но остались праведники, а это – главное.
После падения Халифата, после того как курды захватили Ракку, его и других праведников перевезли на землю правоверных. Дар аль-Ислам. Перевозил американский военный самолет. Там им помогли, вылечили раненых, сказали, что надо делать дальше…
Так он в числе группы верных братьев оказался в Пакистане, где особое подразделение, известное как организация Абдул Кадыр Хана, занималось всем, что только в голову придет. Ядерный шпионаж, ракетный шпионаж, сотрудничество с Украиной, Северной Кореей, незаконное производство плутония – и все прочие радости жизни. Поскольку серьезные преступления Пакистана при производстве ядерного оружия и средств доставки привлекли к этой стране повышенное внимание – организация Абдул Кадыр Хана частично переквалифицировалась на производство химического и биологического оружия. Пакистанские военные, понимая подавляющее превосходство Индии, были твердо намерены применить оружие массового поражения в случае новой войны. Ну а пока войны не было, они им торговали.
Купив десять тонн нервно-паралитического газа, который при случае можно было называть «Новичок» или еще как-нибудь, Абу Абдалла купил в соседнем Бангладеш за копейки старый-престарый корабль, который привели туда на слом, – но один рейс он еще мог выдержать. Наскоро навербовал команду из украинцев, готовых наниматься где угодно и за копейки. Погрузил в порту Гвадар баллоны вместе с каким-то еще товаром (было и оружие, купленное на черном рынке Пакистана) и отплыл. После рейса судно планировалось затопить, а команду ликвидировать.
Но по пути в порт Триполи Абу Абдалла проклял все на свете.
Он думал, что он смелый. Но когда он осознал, что под его ногами не земля, а ржавый металл и бездна в несколько сотен метров и что их старый корабль может просто не выдержать пути, – он по-настоящему испугался.
А потом они попали в шторм…
Это был даже не сказать что и шторм… так, тропическая депрессия. Но когда волна захлестывает палубу корабля и ты понимаешь, что он весь может скрыться в морской пучине и никто и ничто тебя не спасет… когда тебе так плохо, что ты даже молитву читать не можешь…
Вот тогда ты начинаешь бояться по-настоящему…
На грязном ржавом корыте они все же выжили. Прошли Суэц. И были уже почти дома.
Абу Абдалла стоял на палубе и смотрел на звезды. Какие они тут все-таки большие…
– Эфенди…
К нему подошел один из своих, проверенных еще боями в Хомсе людей.
– Да?
– Завтра швартуемся.
– Да. Завтра…
– Надо выслать шлюпку. Проверить, что в порту. Я не верю этим ливанцам, они торговцы, а не воины. И друзья жидов.
– Это ты хорошо придумал…
Боевик посмотрел на звезды.
– Не могу дождаться того дня, когда мы отомстим русистам!
– Мы не мстим русистам! – сказал Абу Абдалла. – Мы устанавливаем шариат Аллаха. Русисты такие же кяфиры, как и любые другие, их накажет Аллах…
– Нашими руками… – мечтательно сказал боевик.
И тут с мостика закричали:
– Эмир, идите скорее сюда! На нас идет какое-то судно!
Это был турецкий сторожевик береговой охраны. Раньше он был американским, потом его списали и передали туркам как безвозмездную помощь. Крупный, с высоким бортом – он имел ангар для вертолета. Из вооружения – на носу сорокамиллиметровый «Бофорс», пулеметы…
Луч прожектора высветил их, прошелся по палубе, уперся в рубку.
– Что им надо? – процедил Абу Абдалла, смотря на происходящее с мостика.
– Передают – они турецкая береговая охрана. Приказывают заглушить двигатели, лечь в дрейф.
– Они имеют на это право?
– Нет, – развел руками украинский радист, – им вообще тут нельзя быть.
– Передавай им…
– Нахожусь в международных водах?
– Передавай…
Корабль подходил все ближе.
– Что отвечают?
– Повторяют приказ.
– Повторяй и ты…
Абу Абдалла достал спутниковый, чтобы позвонить. Ему сказали пользоваться спутниковым лишь в самом крайнем случае, но гарантировали, что в случае звонка решат любой вопрос.
– Алло. Нас остановили…
И в это время по рации раздался крик.
– Коммандос на палубе!
Турки провернули все чисто, как фокусник. Корабль отвлекает с одной стороны, еще и слепит. А с другой – подходят темные, низко сидящие в воде лодки и высаживают абордажную группу.
– Беритесь за оружие!
Но было уже поздно…

Информация к размышлению 
Документ подлинный

Как и ожидалось, после моей гневной отповеди хулителям православия они не успокоились и, зажав в горсть разорванные задницы, продолжили свое занятие с утроенной силой. А я сегодня где-то на Северном Кавказе записывал на слух фамилии и новые, исламские имена «русских ваххабитов». Под сотню имен. Сначала писал Шура в блокноте, потом смотрю, на 20‐й минуте он уже еле карандашом шевелит. Тогда я взял блокнот, писал, писал и думал правым полушарием… Думал, что вот эти «придурки и провокаторы», унижая православие, на самом деле унавоживают почву для радикального ислама. Подсказывают потенциальным «русским ваххабитам» – куда им идти.  
Тянущиеся к вере люди рождались всегда. Люди, готовые верить истово, до самоотречения. Молиться за других и за других принимать муки. Но никакой пассионарий не пойдет сейчас в православие, которое безнаказанно шельмует и нагибает любая сволочь, имеющая доступ к СМИ или к интернету. Эти люди, алкающие страданий за других и во имя высшей цели, пойдут в другое место, к другим учителям и будут в десятки раз опаснее. Потому что этнически чуждые новообращенные ваххабиты злее и радикальнее своих учителей. Они умнее и речистее аульных и лесных проповедников. Им, порвавшим все связи с родными и близкими, некуда отступать. Наконец, их просто не вычислить в толпе, в метро, в автобусе или в троллейбусе. Им уже не интересен Северный Кавказ, свой халифат они будут строить в русских городах, продвигаясь все дальше на Север. Расчищая себе дорогу ужасом.  
И когда сноп огня и дюбелей сорвет с вечно глумливого лица Натальи Осс ее манерные хипстерские очки, а обгорелую кипу Носика зашвырнет в небеса, они даже не поймут «За що?». А за все. Вам объяснят это там, где нет ни болезней, ни горести, ни страданий.  
https://krig42.livejournal.com  

15 сентября 2020 года
Стамбул, Галатский мост

Галатский мост – одно из самых колоритных мест Стамбула, здесь он столь же известен, как мост на Темзе. Он пятый по счету – первый был построен еще римским императором Юстинианом, этот – перед Первой мировой был построен немецкой фирмой MAN, той самой, что производит сейчас грузовики. Он двухъярусный, разводной, на втором уровне расположены рыбные рестораны, которые часто подают рыбу, выловленную тут же рыбаками. Рыбаков тут много. Это самое известное место для рыбной ловли в Турции. Столько рыбы здесь нет, сколько есть рыбаков, но здесь собираются не столько поймать рыбу, сколько пообщаться, рассказать про себя и узнать, как дела у других. Удочки висят над водой, и их леска подобно паутине колышется ветром…
На Галатский мост я приехал на пароме, здесь причальная стенка. Полковника Хамроева я заметил издали – он надел на голову панамку из газетного листа, самодельную. Мы такие делать уже не умели.
Панамка была подтверждением, что все чисто…
Я подошел, устроился рядом, навалившись спиной на перила. Людей вокруг было много, но все они были заняты собой.
– Клюет? – негромко спросил я. Спросил по-русски. В Стамбуле, как и во всей Турции, немало народа говорит на русском.
– Плохо…
…
– Принято окончательное решение – ты остаешься здесь.
– Надолго?
Отсутствие ответа и было ответом.
Я посмотрел на небо. Было тепло, даже жарко по русским меркам, почти без туч – и на фоне редких клякс облаков плыли гуси. Они летели из Сибири, направляясь на юг, чтобы переждать холода.
– Что я должен делать?
– Ничего. Уходи на дно.
Уходить на дно. Это здесь может иметь и прямой смысл.
Полковник вытащил леску и начал сматывать ее.
– Плохо здесь клюет. Совсем. Надо в другом месте попробовать.
Я оставался без связи.

15 сентября 2020 года
Стамбул, район Топкапи
Бульвар Аднана Мендереса, 58
Здание Стамбульского директората безопасности
Пятый этаж

Здание Стамбульского директората безопасности расположено на широком и длинном бульваре Аднана Мендереса, 58, в примитивном на вид бетонном комплексе зданий, который явно очень мал для такого огромного города, как Стамбул. Но тут в основном сидело начальство, службы были разбросаны по городу, а основные силы полиции находились в Анкаре. Полицейских в городе не хватало, особенно с учетом взрывного роста преступности последних лет. Спасало лишь то, что Стамбул – город «для своих», и преступники, среди которых было немало беженцев из Сирии, тут не очень-то разгуляются. Даже боссы мафии не захотят иметь с ними дела.
В этот день на стоянке машин комиссариата остановился почти новый «Форд», а его владелец быстро прошел в здание, предъявив на проходной удостоверение комиссара полиции. Хотя его и так неплохо знали, пару раз он даже попадал на телеэкран, во время больших облав на наркоторговцев. Это был старший комиссар Назим Хикмет, кость в горле турецкой наркомафии. Ему было сорок с небольшим лет, и он был внешне похож на русского певца Александра Буйнова – не по-турецки худой, подтянутый, с лицом, словно вырубленным топором из куска гранита. Наркомафия дорого бы дала за то, чтобы увидеть это лицо на могильной плите.
На верхние этажи ходил лифт, но комиссар поднялся пешком, преодолев бегом десяток лестничных пролетов. Наверху он уверенно прошел до приемной старшего суперинтенданта полиции Стамбула Ибрагима Гуля, которого он знал лично.
Красотка в приемной – комиссар лишь скептически усмехнулся, зная, что Гуль ни одной юбки не пропустит, – доложила о его появлении и открыла дверь.
В кабинете стоял арктический холод. Суперинтендант сидел на своем месте, за столом, а за приставным сидели двое. Полного он знал – Мехмет Назим-Бей, суперинтендант уголовной полиции. Худощавого – нет.
– Проходи… – Гуль был явно чем-то расстроен, хотя и старался не показывать этого. – Господа! Комиссар Хикмет. Это Назим-Бей из уголовной полиции и Селим Бозкурт из министерства.
На стене была карта Стамбула, недавно ее заменили на новую – город стремительно рос, и проблемы в Сирии обещали еще миллион-другой жителей. Равно как и новые проблемы уже здесь, в Стамбуле.
Какие же проблемы есть сейчас?
– Господа…
– Назим, ты знаешь, зачем мы тебя вызывали?
– Нет.
– Случилась… – старший суперинтендант замялся, не зная как ответить, – в общем, беда у нас случилась. Аллах карает…
– Осман Джаддид умер этой ночью. Отравился газом, – сказал человек из министерства, – вместе со всей семьей. Вы знали его?
– Лично нет.
– Он возглавлял отдел по борьбе с организованной преступностью и контрабандой.
Повисло молчание.
– С комиссаром Джаддидом расправились? – нарушил молчание Хикмет.
– Мы так не думаем, – сказал человек из министерства, – все указывает на то, что это была утечка газа. Но отдел, тем более такой отдел, не должен оставаться без начальника. Я спросил Ибрагима-эфенди, кто может возглавить отдел. Ибрагим-эфенди назвал вас.
Хикмет отрицательно покачал головой.
– Со всем уважением…
– Почему?
– Со всем уважением к мнению Ибрагима-эфенди, я не хочу быть начальником.
– Ты уже давно перерос свою должность, – сказал Гуль, – и у тебя достаточно опыта. Организованная преступность и наркомафия – это одно и то же у нас, наркомафия – это и есть почти вся наша организованная преступность. Еще и контрабанда. Твое новое назначение – это возможность искоренить мафию на корню по крайней мере в Стамбуле.
– Искоренить мафию невозможно.
Комиссар Хикмет знал, что говорил, и говорил вполне искренне. Мафия питалась кадрами там же, где и итальянская. Нищая провинция. Горные деревушки. Круговая порука крестьян. В качестве исполнителей и телохранителей они обычно нанимали лазов – небольшой народ, схожий с грузинами, они не великого ума, но верны как собаки, лаз не может предать по определению. Многие мафиози даже породнились с лазами – кровная месть, если убьют, то лазы найдут и убьют обидчика, кровная месть лазов делала невозможной полномасштабную криминальную войну, но она же делала мафию столь устойчивой. А разгуляться было где – именно в Турции, не в Афганистане, производилось больше всего опиатов для мировой фармацевтической промышленности. Турция специализировалась на производстве опиатов, это было благом, и это же было проклятьем для нее. Когда растут поля опиумного мака – не разобрать, где легальное, а где – нет.
Система работала на тех же самых принципах, что и в Италии, – только в Турции все было намного хуже. Как ни крути, а только рост благосостояния итальянцев сделал их в основном законопослушными и нетерпимыми к делам мафии. Мафия тоже перестроилась – он был в Италии, говорил со следственными судьями, самым распространенным преступлением мафии стало использование подневольного труда гастарбайтеров и беженцев при выращивании овощей и подделке вещей с известными товарными знаками. Сомнительную честь заниматься наркоторговлей сицилийские мафиози уступили албанцам, марокканцам и им, туркам…
Да, искоренить мафию невозможно…
– Искоренить невозможно, – согласился Гуль, – но можно бороться. Ты добился экстрадиции Каракая в Италию. Три пожизненных и еще сорок девять лет заключения. Сейчас мы предлагаем тебе не начальственный пост. Мы предлагаем тебе взяться за дело всерьез…
– А мы поможем, – добавил человек из министерства.
Старший комиссар отдела по борьбе с организованной преступностью и контрабандой Назим Хикмет не поверил тому, что ему сказало начальство про смерть Джаддида. Вероятно, другой бы поверил, но комиссар начинал в отделе сотрудничества с Интерполом, где проработал восемь лет – часть в Турции, часть в Европе. Он был слишком европейцем, чтобы забыть об этом странном деле и заняться другим.
И он слишком долго прожил в Европе, чтобы бояться.
Он сидел в теперь уже своем кабинете и листал личное дело старшего комиссара Османа Джаддида, своего предшественника, так глупо и странно погибшего. Он успел распечатать его из общей базы до того, как его убрали оттуда.
Дело вызывало горькую усмешку – человека, не закончившего академию полиции, даже без высшего образования, назначили на самый важный отдел МВД, требующий профессионализма. Почему назначили? Ну, тут все в деле написано – до того он был в Департаменте охраны. Достаточно посмотреть, в каком районе Стамбула он родился, – и все сразу ясно.
Зазвонил телефон, он посмотрел на экран, нажал – ответить.
– Я сейчас спущусь.
Альсия, его очаровательная младшая сестра, ждала его внизу. Она только что рассталась с женихом, потому что не хотела быть примерной женой и матерью и водила небольшой «Мерседес». Так как она работала в Банке Турции, она могла прояснить те моменты, которые не могла прояснить даже полиция…
– Привет, – она поцеловала брата в щеку, – фу, небритый…
Комиссар сел в машину, «Мерседес» рванул с места.
– Осторожнее!
– Когда в машине полицейский – можно.
– Это не так. Куда мы едем?
– Тут недалеко…
Комиссар уже знал куда. Здесь недалеко ресторан, принадлежащий другу Альсии, еврею. Если родители узнают, ей несдобровать.
– Ты что-то узнала? – спросил он, пока сестра рискованно лавировала в потоке.
– В бардачке…
Комиссар достал папку с документами.
– Твой предшественник, – прокомментировала Альсия, – похоже, на ходу подметки рвал. Знаешь, сколько он квартир купил за три года?
???
– Пять!
– Ничего себе.
– Последнюю он купил в Сите, рядом с аэропортом. Там квартиры полтора миллиона лир стоят, не меньше. Интересно, это как же надо воровать?
Хороший вопрос…
Коррупция в Турции была всегда, потому что сама среда, само прошлое османов ее провоцировали. Когда Султан назначал кого-то на вилайет, он не платил этому человеку жалования, наоборот, он ожидал, что тот будет и на свое прокормление сам зарабатывать, и отправлять деньги в Порту. Потому брали все. Учитывая то, что отдел по борьбе с организованной преступностью боролся и с контрабандой наркотиков, можно было представить, какие там могли быть суммы в ходу.
Но пять квартир за три года? И это только квартиры. Сколько же он всего нахапал? И за что? Может, что-то связанное с Султаном?
Но тут как раз слишком мало. И все же…
– Спасибо. Я посмотрю.
– Не за что, братик. – Альсия припарковалась. – Приехали…
– Комиссар… вы, видимо, не поняли приказа.
Суперинтендант уголовной полиции Стамбула Мехмет Назим-Бей происходил из турецкой аристократии, о чем свидетельствовала приставка «бей» к его фамилии. И вел он себя соответственно.
Комиссар Хикмет пришел к нему вместе с документами, которые достала Альсия, – но суперинтендант не захотел их даже посмотреть.
– Эфенди, здесь явный случай коррупции. Комиссар Джаддид купил пять квартир за три года. Он не мог заработать честным трудом на пять квартир за три года!
– Комиссар Осман мертв. Что бы он ни делал, это все осталось в прошлом. Мы не можем марать грязным подозрением весь полицейский директорат…
Мехмет Назим-Бей вышел из-за своего стола и подошел вплотную. Несмотря на то что комиссар был выше его на голову, он каким-то образом умудрялся нависать над комиссаром.
– Имейте в виду, комиссар, – сказал он, – я был против вашего назначения на пост начальника отдела, но в министерстве решили иначе. Пусть так, но если вы мне не будете подчиняться, я вас уничтожу. Вам все ясно?
– Вполне, эфенди.
– Тогда слушайте приказ – я запрещаю вам расследовать смерть комиссара Османа. У вашего отдела и так хватает дел. Я приказываю вам заняться текущими делами, понимаете, комиссар?
– Да, эфенди.
– Убирайтесь. И чтобы я больше от вас про Османа не слышал.
Комиссаром полиции Назим Хикмет стал не случайно…
Он родился в восьмидесятом году в районе Таксим в европейской части Стамбула. Его семья была типичным турецким средним классом, мать учительница и работающий чиновником в Банке Турции отец. Четверо детей – трое братьев и сестра. Отец выбивался из сил, чтобы все дети получили нормальное образование, мать тоже работала. Но оказалось… все это было так легко разрушить…
Он помнил тот день в мельчайших деталях и уверен был, что до конца жизни будет его помнить…
Его брат Али – он уже учился в старших классах – пришел домой раньше и позвал его с собой, они пошли на берег Босфора. Они постоянно туда ходили вместе… они вообще были очень близки, младший брат и старший, Али и Назим. Али учил его, как можно сделать какой-нибудь трюк и получить монетку у иностранных туристов, как ловить рыбу – в развалинах у них были припрятаны удочки – и как незаметно стянуть апельсин у зазевавшегося лавочника. Но в этот раз, как только они пришли на их любимое место у Галатского моста, брат начал какой-то странный разговор, и он Назиму сильно не понравился.
Али сказал, что он познакомился с каким-то взрослым мужчиной, у которого есть большая квартира и который приглашал Али к нему домой, он угощал его фруктами и учил курить сигареты – потому что все взрослые мужчины курят сигареты. И он к нему ходил уже несколько раз, а узнав, что у него есть маленький брат, этот мужчина и его приглашает к нему в гости. И они могут пойти к этому мужчине прямо сейчас.
Назиму не стало интересно. Назиму стало страшно. Он почему-то сразу вспомнил рассказы бабушки Фатимы про дивов – злых духов, которые могут принимать облик людей. И маму, которая не раз говорила, что, когда идешь в гимназию или оттуда, нельзя заговаривать с посторонними и что-то брать у них. Если нельзя даже заговаривать, как же можно пойти домой? И он сказал, что не пойдет домой к этому мужчине.
Али начал смеяться над ним и называть маленьким трусишкой, который еще недостаточно вырос для взрослых дел. Назиму действительно было страшно и было неприятно оттого, что брат называет его так. Но он все равно сказал, что не пойдет, и чем больше брат насмехался над ним – тем страшнее было маленькому Назиму, которому было тогда всего девять и который по сравнению с четырнадцатилетним братом был совсем еще сопляком.
Тогда Али сказал, что он пойдет один. А когда Назим сказал – не ходи, пойдем лучше домой, – назвал его трусом и еще посмеялся.
А потом он ушел. Назим навсегда запомнил, как его брат, который мог стоять на руках на мостовой несколько минут, исчезает в толпе.
И больше он брата не видел…
Дальнейшее он тоже помнил, себе на беду… кричащий отец, рвущая на себе волосы мать, горящая от пощечины отца щека. Потом пришел дядя, и они с отцом поехали на набережную, там была полиция… но что он мог сказать им? Он ведь не видел, куда пошел Али, и не знал, как зовут того мужчину.
Али нашли несколько дней спустя в рыбацкой сети…
Назим тогда еще не понимал смысла слова «надругался», которое то и дело проскальзывало в разговорах старших. Он помнил только похороны и тот взгляд матери – полный тупой, какой-то коровьей боли. Она была как слепая, стояла, поддерживаемая тетушками, когда Али уносили из дома, чтобы похоронить.
Маньяка, который надругался над Али и убил его, так и не нашли. Не нашел его и он, хотя пытался.
Тогда Назим и решил, что он станет полицейским и будет искать того мужчину и защищать людей от таких, как этот мужчина.
Так как он закончил хорошую гимназию и в совершенстве знал немецкий, его взяли в полицейскую академию, потом включили в состав группы, отправлявшейся в Германию на длительную стажировку… отношения Турции с Германией исторически были очень тесными. Его стажировка пришлась на время разгула албанских и югославских банд, и за два года он много чему научился у криминального комиссара Гамбурга Людвига Вермеера. А по возвращении на родину его перевели в отдел сотрудничества с Интерполом, где он боролся с международной наркомафией. Он был удачливым и цепким полицейским…
Но он избегал приходить домой, потому что приходилось смотреть в глаза матери и каждый раз отвечать на ее молчаливый вопрос – нет, мама, не нашел.
Я его не нашел.
И сегодня ему предстояло снова посмотреть в глаза матери…
Дверь открыл отец. Он постарел, но не так сильно как мама, и был крепким стариканом, полностью лысым, с ястребиным взглядом, совсем не подходящим бывшему бухгалтеру. Он пил виски, ругал Эрдогана и ходил на эту проклятую площадь в кафе, где боролся за экологию и где собирались такие же идиоты, повернутые на защите окружающей среды…
– Папа…
– Проходи, раздевайся. Смотри, кто к нам приехал…
– Брат…
В коридор их квартиры вышел похожий на него, но более приземистый, крепкий…
– Мустафа!
– Ты все еще служишь?
– Вот только что ушел…
– А я новое назначение получил.
– Какое?
– Теперь я отвечаю за борьбу с мафией во всем Стамбуле.
– Поздравляю…
Мустафа был третьим из братьев. Средним. Почему-то он всегда сторонился и Али и Назима… Назим не мог припомнить, чтобы они когда-то гуляли вместе. Он все время что-то читал… и какое же было удивление родителей, когда Мустафа завербовался в армию вместо того, чтобы идти в университет.
Они сидели на крыше и курили, передавая друг другу самокрутку – одну на двоих. Назим давно не курил, – и теперь табачный дым неприятно драл горло. Щипал глаза.
Они сидели на крыше пятиэтажки – той самой, в которой оба они родились, в которой провели свое детство и юность. В этой пятиэтажке продолжали жить их родители, в то время как они давно выпорхнули из гнезда…
– У тебя проблемы? – спросил Назим, передавая самокрутку.
Брат затянулся, прежде чем ответить.
– Проблемы… ну как тебе сказать.
– Скажи как есть.
Брат невесело усмехнулся.
– Проблемы сейчас есть у всех, ты не заметил? У всех турок сейчас проблемы.
Брат служил в коммандос. Они не говорили матери, чтобы не пугать и не расстраивать ее, но это было так. А коммандос – турецкие специальные силы – приняли самое активное участие в попытке переворота 2015 года. В них было много националистов, а Султан был против национализма. По сути, тогда в трагической схватке столкнулись две турецкие идентичности – турки как нация и турки как мусульмане…
Переворот мог бы закончиться совсем иначе. Султан был в то время в горном отеле, там был какой-то экономический форум. Первым своим шагом заговорщики решили его захватить. Отряд спецназа вылетел на нескольких вертолетах, но когда вертолеты приземлились, Султана уже не было. Он покидал это место с такой спешкой, что большая часть охраны не успела уйти из отеля и вступила в бой с десантной группой заговорщиков… но Султана в отеле уже не было, его кто-то предупредил. Кто-то, кто решил, что он сначала раб Аллаха, а потом и все остальное…
Заговорщики вывели на улицы войска – и тут их поджидал второй сюрприз. Турецкий народ, турецкая улица, та самая, которая раньше была безучастным наблюдателем, с голыми руками пошла на танки и вооруженных солдат. А солдаты не готовы были стрелять в толпу, пока та не побежит. Потому что это был не Тегеран семьдесят восьмого. Времена изменились.
И третий просчет заговорщиков – изменилась Европа. Если в 1980 году она спокойно восприняла переворот генерала Кенана Эврена только потому, что он был правый и против коммунистов, то теперь Европа в принципе не была готова принимать власть, пришедшую в результате военного путча. Даже если это власть прогрессивная и проевропейская.
Несмотря на отчаянные меры отдельных людей, по оппозиционной телестанции нанесли удар боевые вертолеты – переворот провалился за два дня. Это был не Тегеран семьдесят восьмого.
Дальше была трагедия, были мечущиеся вертолеты с заговорщиками, один из которых сел даже в Греции, были массовые аресты – весь мир облетела фотография, как турецкие военные сидят на полу со связанными руками и смотрят на портрет Султана – это такое идейно-политическое воспитание по-османски. Многие пошли в тюрьму до переворота, еще больше после. Именно с того момента были омрачены отношения с Соединенными Штатами – все заговорщики были с совместной базы Инжирлик и там же они скрывались. Но самое главное – Султан больше не доверял армии. А в автократической системе власти, которую он выстроил, недоверие Первого было приговором, было пятном на всех и на каждом. И самое большое недоверие было как раз к специальным силам, где служил его брат…
– Но у всех они разные.
– Ошибаешься, – брат глубоко затянулся, – одинаковые. И у них есть имя.
– Не уверен, что я хочу его знать.
Назим решил сменить тему – про политику говорить было небезопасно даже здесь.
– У нашей Альсии новый бойфренд.
– Вот как? Который?
– ???
– Который по счету.
– Не говори так про нашу сестру. Его зовут Моше.
– Как?!
– Моше…
– Он что…
– Да. У него ресторан… недалеко отсюда… но он не израильтянин, он, кажется, американский еврей. У него гражданство США.
– Даже так…
– Я был у него в кафе. Его заведение называется «Вино и олива».
– Вино? Он что, подает вино?
– Да, это же европейская часть. Вино, кстати, неплохое…
– Не сомневаюсь…
Брат бросил окурок в колодец двора – и они оба проследили за тем, как огненная точка канула во тьме.
– Пошли в дом.

16 сентября 2020 года
Стамбул, район Левент

Утро у криминального комиссара Хикмета не заладилось – в азиатской части города произошла серьезная перестрелка. Египетская банда делила территорию с чечено-узбекской. Четыре трупа – хорошее начало работы…
Было еще темно, когда он приехал на место. Скорые уже уехали, но полицейские машины остались, и их медленно вращающиеся мигалки синими всполохами высвечивали старые стены домов. Полицейские толпились у машин, кто-то расставлял на проезжей части цифры с номерами улик…
Комиссар Хикмет вышел из машины. Болела голова. К нему подошел комиссар Бюль из местного полицейского участка.
– Я слышал, тебя повысили? Поздравляю.
– Не с чем. Что тут произошло?
– Две местные банды. Кажется, забили стрелку друг другу. Кто видел, говорят, было пять машин. Почти сразу открыли огонь. Пять или шесть автоматов Калашникова, помповые ружья. Просто удивительно, что они полквартала не перестреляли.
– А что они делят?
– Крыши. Знаешь, криминальное прикрытие.
– Знаю. А что они тут крышуют?
– Всё. Они даже мидийщиков заставили платить.
Мидийщики – это было серьезно: торговцы жареными мидиями – это целый клан, просто так тебя никто в него не пустит. И платить просто так никому не будут.
– И никто не пишет заявление?
– На чеченцев никто писать не будет: сожгут. Кроме того, они тут по-хитрому делают. Организовали благотворительное общество. Принимают взносы. Говорят – закинь себе на ахират, получишь на том свете в семьдесят раз больше. Ну а кто не закидывает на ахират, с тем будет беда. Лавку сожгут, дочь изнасилуют.
Хикмет зло ударил кулаком одной руки о ладонь другой. В свое время Ататюрк под страхом тюрьмы запретил собирать пожертвования наличными. Это правило не позволяло муллам иметь постоянную и никем не контролируемую черную кассу. Но Эрдоган отменил это правило – и вот результат.
– А египтяне?
– А они недавно появились. Говорят, что ахират, заплаченный чеченцам, недействительный. А сами чеченцы бандиты.
– А они?
– А они в Сирии сражались. На джихаде. Им Аллах откупную на все грехи дал…
Бюль достал сигарету, прикурил. Предложил комиссару, тот кивком головы отказался.
– И вот я думаю, наши идиоты все кричат, что мы империя, что есть тюркоязычный мир. И для чего все это? Чтобы к нам со всего тюркоязычного мира ехали бандиты?
Сев в машину, комиссар снова достал документы, которые скопировала для него Альсия, и начал их перебирать. Комиссар Вермеер учил – если ты видишь документы или материалы и не можешь понять, к чему они и как их использовать, – отложи и вернись к ним через день или два. За это время ты все равно подсознательно будешь возвращаться к нерешенной задаче, и, возможно, подсознание справится с ней лучше, чем сознание.
Допустим, Осман брал взятки. Допустим. Первый вопрос – зачем он купил пять квартир и все в Стамбуле?
Не лучший способ помещения капитала, прямо скажем.
Даже если сдавать – все равно не лучший. В Стамбуле цены невысокие, и те, кто хочет вложить деньги, предпочитают Европу.
Может, у него и в Европе столько же?
Он перебирал ТАПУ, одно за другим, контракты на продажу жилья и вдруг заметил кое-что. Перебрал – да, все верно.
Осману все квартиры продало одно и то же риелторское агентство.
Риэлторское агентство, которое продало Осману все четыре квартиры, располагалось в районе Левента. Комиссар не любил этот район. Да и мало кто из турков его любил.
Это район скоробогачей, он довольно далеко от Босфора и начал застраиваться уже во времена Ататюрка, как другой Стамбул – европейский, без всех древностей и памяти об империи. При султанате тут были лишь холмы, которые ничего не стоили, а теперь тут самая дорогая земля в Стамбуле, а семья, которой повезло владеть этой никому не нужной в начале века землей, стала одной из богатейших в Турции.
Сейчас здесь небоскребы, в том числе самое высокое здание в Турции, соседствовали со старыми, времен диктатуры виллами, в которых находились фирмы, обслуживающие богачей. Там было тихо, чисто, машины не сигналили как сумасшедшие и всегда можно было припарковаться…
Комиссар Хикмет оставил свою машину, пошел по тротуару – они здесь были узкими, но они, по крайней мере, тут были, присматриваясь к номерам домов. Да… кажется, этот. Он пошел к калитке – но открыть ее не успел – изнутри ее открыла девица. Комиссар сразу оценил ее – вся в брендовом шмотье, сумка от Гуччи, причем, скорее всего, настоящая, волосы выпрямлены и покрашены в блондинку, а вот брови угольно-черные, натуральные.
Красивая.
– Извините.
Девица прошла мимо, не удостоив комиссара даже граммом своего драгоценного внимания. Комиссар проследил за ней взглядом – она села в «Мерседес»-купе лазурного цвета и рванула с места…
Та еще штучка.
Он прошел в калитку, аккуратно закрыв ее. Навстречу уже спешил менеджер.
– Добро пожаловать, эфенди. Вас интересует какой-то конкретный объект?
– Нет, я бы хотел переговорить с вашим хозяином.
Хозяевами этого места были бандиты – комиссар сразу это понял. Конечно, у бандита на лице не написано, что он бандит, но опытный полицейский без труда определяет бандита, точно так же как опытные бандиты без труда определяют следящего за ними легавого.
– Ваше имя? – Комиссар продемонстрировал свое удостоверение.
– Кямран Омар.
– Документы ваши можно посмотреть?
– Разумеется.
– И разрешение на работу.
Разрешение на работу было самым важным документом, важнее подчас, чем паспорт или виза. В Турции вы могли, к примеру, открыть фирму, но сами работать без специального разрешения в ней не могли – надо было нанимать турок. Многие из эмигрантов этого не знали или сознательно игнорировали правила, наживая себе проблемы. Турки же с удовольствием стучали на своих соседей и работодателей, нарушающих правила трудоустройства, потому что работы действительно не хватало, и за рабочие места всегда велась борьба.
– У меня гражданство.
Комиссар посмотрел документы. Действительно, гражданство есть, что бывает не у каждого. Успел получить – сейчас это намного сложнее, после наплыва беженцев из Сирии и прочих мест бывшей империи правила получения гражданства сильно усложнились.
– Действительно…
– Мне нужен адвокат?
Комиссар вернул документы.
– Пока нет. У меня один вопрос – вы продавали недвижимость некоему Осману Джаддиду?
Хозяин агентства включил компьютер, посмотрел информацию.
– Да… продавали. Есть такой клиент.
– Сколько квартир он купил?
– Пять… да, пять.
– У вас все клиенты покупают по пять квартир?
Кямран пожал плечами.
– Лира сейчас нестабильна, лучше в деньгах накопления не держать. Гораздо лучше купить недвижимость, она надежнее.
– И вы не задаете никаких вопросов, когда клиент за короткий срок покупает пять квартир?
– Задаем. Может ли он расплатиться.
…
– Нигде в законе не написано, что вы не можете купить пять квартир.
– Этот человек был комиссаром полиции. Он подозревается в коррупции.
– Мы не спрашиваем, где человек работает. Спрашивает банк, если нужно оформить ипотеку.
Комиссар понял, что он ничего так не добьется.
– Кто оформлял сделки? Я хочу с ним поговорить.
– Это клиент моего компаньона.
– Его имя?
– Александр Баширов. Но его сейчас нет.
– Где же он?
Кямран пожал плечами.
– У него доля. Он не обязан каждый день приходить на работу.
– Он русский? – поинтересовался комиссар.
– Нет, татарин. Они живут в России, на Волге. Они правоверные…
– И у него тоже есть разрешение на работу?
– У него есть гражданство. Как и у меня.
Форменные бандиты. Даже с виду… 
В агентстве ему дали номер телефона Баширова. Он, как и следовало ожидать, на звонок не ответил.
Комиссар сел в машину и глубоко задумался.
Его учитель, криминальный комиссар Вермеер, был типичным немцем. Он не верил ни в дедукцию, ни в озарения, но он верил, что всё и все оставляют свой след в этом мире. Если происходило какое-то преступление, Вермеер начинал неторопливо, но цепко отрабатывать все варианты того, как найти след, – он опрашивал соседей, забирал видео с камер наблюдения по всему району, запрашивал данные с камер контроля скорости, запрашивал данные у операторов сотовых телефонов… потом все это загружал в компьютер и сравнивал, сравнивал, сравнивал. Удивительно, но довольно часто так и удавалось раскрыть дело – просто очертить круг возможных подозреваемых или даже среду, откуда они могли появиться – а потом методично сравнивать их положение в пространстве и времени с положением в пространстве и времени потерпевшего. Однажды им так удалось раскрыть убийство преподавателя гамбургского университета, получившего крупное наследство, – и дело было вовсе не в наследстве. Комиссар отследил одного из его коллег неподалеку… там, где он не должен был находиться. Он и оказался убийцей. Шокирующая правда была в том, что профессор был его научным руководителем и присвоил некоторые из его наработок в области химии. Но так как ему никто бы не поверил, молодой аспирант решил просто убить своего наставника…
А вот у Хикмета было другое… странно, но он находил в себе какое-то чутье, которое безошибочно подсказывало – лжет человек или нет. Он видел это точно так же, как другие видят русые волосы или голубые глаза собеседника. И если человек лжет полицейскому – то надо думать, почему.
Вермееру он никогда не говорил об этом – тот посмеялся бы, Вермеер вообще не верил ни во что, что не укладывалось бы в его протестантскую логику. Но он умел прислушиваться к себе.
И в этом агентстве ему солгали и не раз…
Пока Хикмет думал, что делать, зазвонил телефон. Он посмотрел на номер – служебный.
Когда комиссар подъехал – тут были люди из его отдела. И пожарные. Огонь уже потушили…
– Что произошло?
Инспектор Гюле достал телефон, нашел галерею.
– Вот, посмотрите…
Комиссар Хикмет взял телефон, начал просматривать кадры, чувствуя, как сильнее бьется сердце и темнеет в глазах.
– Полицию вызвала уже пожарная охрана, никто из соседей не вызвал. Показания они давать отказываются, но то, что удалось установить, – подъехали две машины, вышли несколько человек в масках, жестоко избили владельца заведения, клиентов прогнали, само заведение подожгли. И вот… это на стене было написано. Напротив.
Черная краска. Баллончик.
Смерть жидам! 
– Где она?
– Она туда сразу поднялась. Эфенди комиссар…
– Спасибо, инспектор. Завтра продолжим.
– Да, эфенди…
Комиссар Хикмет зашагал к приемному покою, чувствуя, как давит на него небо…
Альсия сидела на стуле в коридоре больницы. Когда он приблизился, она предостерегающе подняла руку.
– Нет. Не надо.
Он остался стоять.
– Он жив?
– Сейчас делают операцию.
Хикмет хотел сказать банальное – иншалла, он поправится, но тут же вспомнил, что бойфренд Альсии еврей, а про еврея нельзя говорить иншалла – это харам. И Альсия это, видимо, заметила.
– Он… поправится.
Она нервно встала со своего стула. Достала сигареты, несмотря на то что тут нельзя курить.
– Господи… господи, зачем я сюда вернулась. Можно было бы остаться там, но я поверила… поверила.
– Разве ты вернулась не ради нас?
– Ради нас… ради вас… я вернулась ради страны, я верила, что вот-вот, совсем скоро – мы вступим в ЕС или начнем, по крайней мере, вступать. Какой же я была дурой…
– Зачем ты это здесь говоришь?
– Затем, что кто-то, когда-то должен это сказать! Нас не пригласили в ЕС, потому что нам нечего там делать! Мы остаемся такими же, какими были и сто, и двести, и триста лет тому назад. Мы можем носить костюмы британского кроя, но только свистни – и мы готовы бежать за коляской.
…
– Эти люди, которые избили Моше… которые подожгли ресторан, в который он столько вложил, – им разве место в Европе? Нет, нам место вне Европы, рядом с Путиным и этим… китайским лидером. Или даже северокорейским. Наш Султан если и мечтает на кого-то быть похожим – так это на них!
Хикмет машинально оглянулся – упоминать Султана в таком разговоре было опасно даже здесь. У стен были уши.
Но никого не было. Была медсестра, но она была далеко и наверняка не слышала.
– Боишься?
– Чего?
– Мы все боимся. Говорить, думать, жить…
– Что ты несешь?
– Я не несу. Я говорю правду. Нельзя освободить человека больше, чем он свободен внутри, в душе. Я говорю. А ты можешь и дальше молчать.
Комиссар посмотрел на свои руки.
– Я их найду. Клянусь, я их найду.
Альсия горько усмехнулась.
– Не старайся, братик. Это никому не нужно. Моше рассказывал, соседи бросали ему крыс, чтобы те забежали на кухню, и раз в неделю стучали в министерство труда, что у него работают нелегалы…

17 сентября 2020 года
Стамбул

Утром на оперативном совещании криминальный комиссар Хикмет доложил свои соображения по ликвидации устойчивых этнических банд в азиатской части города. Доклад был плохой, он и сам бы так его оценил…
Тем не менее, публично его никто не критиковал.
После совещания он просмотрел сводку по городу. Не найдя там чего искал, пошел к машине, ругаясь про себя последними словами.
Полицейский комиссар районного участка был толстым, усатым – типичный турок пожилых лет. Явно дорабатывает до пенсии, неофициальный хозяин района, если где-то кто-то кого-то побил, что-то украл – ему скажут. Потому что уважают. Обратная сторона этого – он зависит от своего района так же, как и район от него. Против общественного мнения он никогда не пойдет. Он один из них. Ему тут жить. Его детям тоже.
– Почему не зарегистрировано как бандитское нападение – нападение на кафе Моше Аялона?
Полицейский из района пожал плечами.
– А что тут регистрировать? Владелец кафе пострадал при пожаре, когда на него обвалилась стена. Я больше ничего не знаю.
…
– А разве что-то другое было, эфенди?
Комиссар посмотрел в глаза полицейскому, затем резко развернулся и пошел на выход.
Если вам надо узнать, что происходит в квартале, ищите кафе, где собираются старики. Его хорошо заметно – по тому, как собираются на улице люди. Вроде и не заказывают ничего, но кафе никогда не разорится. Это общественное мнение, тут и судят, и выносят приговор. И если в таких районах, как Левент, можно на это наплевать, то тут – нет.
Он с визгом тормозов резко остановил автомобиль, хлопнул дверью, подошел ближе. Собравшиеся – уважаемые люди, отцы семейств – смотрели на него.
– Закон… – сказал комиссар Хикмет после почти минуты молчания, – возможно, и не таков, как нравится вам. Закон не может нравиться всем. Но он таков, как он есть. И все обязаны его соблюдать. Иначе что станет с нами? С нашим обществом? С нашей страной?
Люди молча смотрели на него.
– В кого мы превращаемся? На ваших глазах жестоко избили человека, который ничего вам не сделал. Который кормил вас. Который мечтал о том, чтобы открыть много ресторанов – не в Берлине, не в Париже – здесь и дать многим туркам работу. И так мы ему должны отплатить? Почему вы не пойдете в полицию и не скажете правду?
…
– Я комиссар криминальной полиции. Кто видел совершившееся здесь преступление?
Люди молчали. Потом один из них сказал:
– Не бери жидов в друзья, они друзья один другому.
Комиссар Хикмет немного пришел в себя только в маленьком кафе на берегу Босфора, на съезде с авеню Кеннеди – он приходил сюда редко, только когда совсем было плохо. Хозяин, видя его состояние, просто оставил на столе кофейник, чтобы клиент сам себе наливал, и оставил его в покое. Комиссар наливал себе чашку за чашкой горячего до тошноты кофе, смотрел на Босфор. На чаек. На блики солнца, играющие в волнах. На снующие туда-сюда пароходы.
И ощущал себя очень одиноким…
Так получилось, что турки как бы разделены на два народа. Это еще в девятнадцатом веке было, но сейчас проявилось особенно ярко.
Есть турки европеизированные. Которые посылают детей учиться в западные университеты – в Париже в девятнадцатом веке в каждом университете были турецкие студенты. Те, кто принимает религию именно как религию, а не как образ жизни. Офицеры – Ататюрк делал все, чтобы армия была европейской. Представители бизнеса. Вообще, гражданское сообщество, молодежь. Турция стала членом НАТО и едва не стала членом ЕС усилиями этих людей.
И есть Турция глубинная. Деревенская. Кондовая. Люди, которые переселились в города и живут в них вторым, а то и третьим поколением – но остаются глубоко деревенскими людьми.
Они почти всегда глубоко религиозны. И фанатично защищают себя, свой квартал и свою страну от чужаков. От любых чужаков. От евреев, от греков – им разницы нет, они всегда готовы бить и громить. И громят. Ксенофобия, расовая и религиозная ненависть – это образ их жизни. Им плевать на весь мир, они защищают свой маленький квартал с покосившимися домами. Как раз из такого района Султан – говорили, он уже в подростковом возрасте верховодил шайкой маленьких воришек.
В свое время огромную роль в европеизации Турции сыграли трудовые мигранты. После чудовищной войны Германия потеряла немалую часть мужского населения, и чтобы восполнить нехватку рабочих рук, стали выдавать визы для рабочих, в основном для турок. Современная Германия построена руками не только немцев, но и турок. Многие там и остались, некоторые мигранты во втором-третьем поколении занимают уже политические посты.
Но сейчас и это сломалось. Сейчас в Германию едут получать пособия, а не работать, перевозят туда семьи, рожают там детей, чтобы не депортировали, да и пособие больше. Женщины регистрируются как многодетные матери и получают пособия, мужчины сидят на их шее, целыми днями торчат в кафе или мечети. Годами не работают. Эти не только не становятся европейцами – они привозят в Европу свою деревню, свой религиозный квартал. Между той, первой диаспорой и этой существует плохо скрываемая вражда, у них даже социальные клубы – разные. Первая диаспора, у кого все еще есть турецкие паспорта, проголосовала за проевропейских политиков, вторая почти поголовно – за Султана.
А кто он?
Его семья всегда была проевропейской, а иначе было нельзя. Отец чиновник, если бы он был соблюдающим – могли бы тут же уволить. Он сам прошел долгую практику в Германии, немецкий и английский языки для него не менее родные и знакомые, чем турецкий.
Но сегодня он почувствовал, насколько он чужой в своей стране. Эти люди смотрели на него не как на защитника, а как на оккупанта. Им не нужен был его закон. У них был свой. И по их закону правосудие как раз свершилось. Жида выгнали из их маленького мирка и дали ему хороший урок. Чтобы он больше не смел открывать рестораны в их районе и кормить их. Прокормимся сами.
Уволиться?
Но кто тогда будет отстаивать закон? Они?
Он в одной книге читал – зло торжествует, если добро бездействует.
Нет, надо оставаться. А вот Альсия… может, и правильно будет, если она уедет. Она принадлежит к тому, другому миру ничуть не меньше, чем он сам. Но она еще и женщина. В Турции женщина подчиняется мужчине, и иначе быть не может. А она не сможет. Точно не сможет…
Комиссар подложил под кофейник купюру, в последний раз посмотрел на Босфор и пошел на выход…
Ближе к вечеру случилась еще одна разборка. Застрелили некоего Абу Вала, прямо посреди бела дня. Он вышел из кафе при мечети и садился в свой джип, когда проезжавший мимо мотоциклист несколько раз выстрелил в него. Насмерть.
Абу Вал был непростым человеком – он был из сирийского приграничья, контрабандист, одновременно с этим – соблюдающий. В криминальном мире он выполнял непростую функцию посредника между самыми разными силовыми группами интересов. Обычный криминал, вооруженные националисты, контрабандисты, вооруженные исламисты. Убийство посредника могло быть частью усилий по развязыванию криминальной бойни в Стамбуле.
Вообще все сильно походило на то, что криминальная война за азиатскую часть либо началась, либо вот-вот начнется.
Инспектор Демир подошел к нему, держа пистолет на шариковой ручке, продетой в спусковую скобу.
– Сбросил на перекрестке. Ушел по направлению к проспекту Багдади. Сейчас отсматриваем камеры…
Пистолет был «Зиг‐226». Но явно не оригинал – иранская копия. Из Сирии они идут потоком на черный рынок, потому что этим пистолетом вооружены стражи исламской революции. И Хезболла.
– Три выстрела на ходу, ни разу не промахнулся. Профи.
– Отдайте на экспертизу.
– Слушаюсь. И… эфенди комиссар?
– Да?
– Согласно вашему указанию я взял у компаний сотовой связи списки абонентов, находившихся в районе… ну там, где…
Он не сразу вспомнил… так забывают что-то постыдное. Стараются не помнить.
– Хорошо, давайте. Вы молодец, инспектор.
Сев в машину, комиссар подумал – может, выбросить этот список в мусорку? Сейчас криминальная война в городе начнется, а он…
Но верный той немецкой добросовестности, которую своим примером вбил в него комиссар Вермеер, он просматривал список.
И тут комиссар вздрогнул, распечатка едва не выпала из его рук. Он увидел знакомую фамилию.
Свою фамилию…
Брат был дома. Он снова пришел. Вместе с матерью, вместе с отцом. Они разговаривали о чем-то с отцом, кажется, о политике. С кухни доносился запах супа с бараниной…
– Иди-ка сюда…
Комиссар схватил брата и вытащил на лестничную площадку. Тот не сопротивлялся.
– Эй! Что с тобой?
– Только не говори мне, что ты ничего не знаешь!
– О чем ты?
– Не прикидывайся!
Брат спокойно смотрел на него.
– Бойфренд Альсии. Я рассказал тебе о нем, и вчера к нему наведались какие-то молодчики. Избили его и подожгли ресторан. Твоих рук работа?!
– Не понимаю тебя.
– Все ты прекрасно понимаешь! Твой телефон! Он был у этой самой вышки, именно в то время, когда произошло нападение. Что скажешь?!
– Отпусти меня!
Комиссар отпустил руки. Брат пригладил полы кожаной куртки.
– Вообще-то это ты.
– Что?!
– Это ты мне сказал, что наша сестра встречается с жидом. Разве ты не хотел, чтобы я разобрался с этим?
– О Аллах, нет! Как тебе в голову пришло такое!
– Но ты сказал, что лучше, чтобы родители не узнали. Вот я и подумал.
Комиссар схватился за голову. В глазах стоял какой-то туман.
– О Аллах, какой я идиот, что сказал тебе.
– Наоборот, ты правильно поступил. Отец уже стар, и теперь нам защищать семью. Разве ты мог допустить, чтобы наша сестренка прожидовилась?
– Это не тебе решать!
…
– Не тебе решать, с кем ей быть! Только она может сделать выбор!
– Эй, брат. Я тебя не узнаю. Разве ты не турок?
Комиссар посмотрел на своего брата, как будто видел первый раз в жизни.
– Я турок, – сказал он, – но не тебе решать, кто турок, а кто нет. Не тебе и не таким, как ты. Ты и такие, как ты, кличут беду на нашу страну, на наш народ.
– А вот здесь ты не прав, брат. Решать именно мне и таким, как я, – мы проливали кровь за эту страну.
– Это не дает тебе права!
Комиссар осекся на полуслове.
– А знаешь, я сочувствовал вам… когда все это началось… когда начались аресты…
– Сочувствовать мало…
– Заткнись!
…
– Помолчи. Я… вы думаете, что вы знаете лекарство от всех болезней этого народа… что вы и есть лекарство. Но вы не лекарство. Вы – боль. Убирайся. У тебя нет права тут находиться.
Мустафа покачал головой.
– Не тебе решать, брат. Это моя семья так же, как и твоя.
Комиссар долго смотрел на брата.
– Да. К несчастью…
И, повернувшись, пошел вниз, не обернувшись даже на зов вышедшего на лестницу отца.
Союз Ветров – реально существующая тайная организация ветеранов подразделений турецкого спецназа. Часть глубокого государства. Первоначально была создана для уничтожения армян и коммунистов, затем – для отстаивания интересов Турции в любом месте и любыми способами без задействования официальных вооруженных сил. Члены этой группы – националисты, как и Серые волки, – но в отличие от Серых волков в Союз Ветров можно вступить, только отслужив в подразделении специального назначения. Боевики Союза Ветров – старшие товарищи Серых волков, они организуют тренировки, а при необходимости принимают командование над молодыми националистами. Отряды Союза Ветров воевали в Карабахе на стороне Азербайджана, в Чечне на стороне Дудаева, в Сирии на стороне оппозиции. Как и все турецкие националисты, боевики Союза Ветров ненавидят Россию и русских. 

17 сентября 2020 года
Великобритания
Креденхилл-Акротири

В неприметном графстве Герефорд в Великобритании есть три достопримечательности. Это кафедральный собор, не такой красивый, как в Солсбери, но тем не менее старинный, средневековый, но все еще используемый мост и монумент в виде часов. Этот монумент был расположен на территории бывшей базы ВВС Креденхилл, ставшей теперь казармами полка 22SAS – легендарного двадцать второго полка особого назначения. Полк переехал туда в девяносто девятом году, и Часы переехали вместе с ним.
Лейтенант Гарри Хорселл утром получил особый приказ – он должен был стоять и наблюдать за тем, как к Часам нанятые подрядчики прикрепляют новую плиту. Подрядчики были гражданские, среди них могли быть поляки, арабы или еще черт знает кто – а они уж точно сделают на «отвали». Плита потребовалась, потому что на других уже не было места, чтобы записывать имена погибших бойцов полка.
Солнце попадало лейтенанту Хорселлу прямо в глаза, но он стоял и смотрел, как подрядчики крепят плиту… как двое держат, а третий орудует каким-то инструментом… недолго этой плите оставаться незаполненной, ох недолго…
Оатс, Макграт, Дансли.
Эти трое погибли в один и тот же день в Сирии. Они пытались получить данные по химическому оружию, а когда возвращались, в их пикап попала ракета «Корнета». Кто это сделал… сирийцы или русские… да какая разница.
Дженкинс. Хойт.
Эти двое погибли в Афганистане – их убили подсоветные после того, как какой-то придурок – пастор в США сжег Коран.
Лейтстер. Погиб в Ираке, когда джип попал на мину.
Мир-Вильямс. Погиб в перестрелке с сербской мафиозной группировкой во время тайной операции в Европе.
Как же много имен…
После две тысячи первого число имен, приходящихся на год, резко увеличивается, раньше гибель и одного-то бойца была трагедией. В последнее время все больше попадалось имен, у которых даты гибели шли подряд. Правительство начало использовать их как особо подготовленную пехоту с расширенными возможностями, а на войне всякое случается.
Но страшны были даже не потери. Страшно было ощущение, что они отдавали свои жизни зря. Что все было напрасно. Что они шли от одного поражения к другому, и не было этому ни конца ни края.
Тогда какого хрена…
Хорселл подошел ближе. Всмотрелся.
– Эй, парни, – сказал он, – вы криво ставите доску.
Строители оглянулись. Один пожал плечами.
– Вы криво ставите доску, я говорю. Посмотрите сюда – криво. В эту сторону.
Хорселл вдруг понял, что ни один из них не понимает его, не понимает английский язык. Это взбесило его: какого черта? Они рискуют жизнью, умирают, а их страна не может найти несколько человек, чтобы поставить памятную доску, и вместо этого присылает каких-то гастарбайтеров…
Гнев захлестнул его, и неизвестно, что он мог бы сделать, но на его плечо сзади опустилась рука. Он обернулся.
– Какого…
Это был Марти Риц-Эванс, они вместе пришли в полк.
– Не шуми. Капитан тебя ищет.
Капитан уезжал в Лондон по делам, и наряд стоять здесь ему давал не он.
– Какого черта происходит?
– Его спроси. Вернулся как ужаленный…
…
– И с ним еще какие-то типы гражданские. Кажется, намечается какое-то дерьмо…
– То-то я удивился, – зло сказал лейтенант, направляясь к своему байку, который он оставил рядом. По территории базы он ездил на велосипеде…
Капитан Киран Ллойд был одним из старожилов полка, он помнил, как начиналось в Ираке, и помнил даже то, зачем это все было. Ему было за сорок, и он, как и все старшие офицеры полка, когда-то был стрелком, но после сорока перешел на кабинетную работу. Его супруга была колумбийкой, они познакомились в Колумбии, когда капитан консультировал тамошние силы специального назначения, борющиеся против партизан.
Сейчас капитан ходил по своему небольшому кабинету, как разъяренный тигр. В кабинете, кроме него, никого не было, через открытую форточку слышался шум вертолетов – штурмовые группы отрабатывали десантирование.
– Сэр.
– Закрой дверь.
Лейтенант сделал, что ему приказали.
– Ты проходил курс подготовки по ОМП, верно?
– Да, сэр, в Чехии и в США.
– Вот и отлично…
Лейтенант заподозрил неладное.
– Что-то происходит, сэр?
– Происходит. Получена информация, что из Пакистана идет судно, на котором находится ОМП. Десять тонн.
Лейтенант покачал головой.
– Боже мой…
– Ситуацию с финансированием ты прекрасно знаешь. Как и с парнями из Пула.
Лейтенант знал и это. В Пуле располагался отряд боевых пловцов британского ВМФ – специальная лодочная служба, SBS. Между САС и СБС существовал тянущийся уже лет тридцать конфликт, начало ему положило совещание в министерстве в восемьдесят седьмом. В восемьдесят шестом группа палестинских экстремистов захватила итальянский круизный корабль «Акиле Лауро». Поскольку такое могло произойти где угодно, в Великобритании начали создавать протокол действий на подобный случай. Возник спор, кто должен штурмовать корабль, пришвартованный в порту. САС и Министерство обороны настаивали, что корабль, пришвартованный к берегу, становится как бы его частью и контроль над операцией переходит к САС. СБС и флот настаивали на том, что корабль есть корабль, пришвартован он или нет. На том совещании договорились даже до того, а кто должен штурмовать корабль на верфях, если он еще не спущен на воду, но уже захвачен террористами.
Все это послужило основой для вражды, которая продолжалась уже более тридцати лет. В условиях недостатка финансирования она обострялась.
– Знаю, сэр.
– В этом случае работу оставили для нас. Мы атакуем корабль, как только он пришвартуется в порту.
– В каком порту, сэр?
Капитан внимательно посмотрел на него.
– Порт Фамагуста…
Плохо дело. Незнакомый порт, более того – порт незаконный, так как Турция оккупировала Северный Кипр, туда не имеют права заходить никакие корабли, кроме, понятно, турецких. Но по факту заходят, и криминала там хватает – более чем. Его и раньше хватало, а с тех пор, как началось в Сирии и порт Фамагуста стал самым близким к Сирии портом и портом вне международного контроля…
– Акротири как-то контролирует ситуацию там?
– Делает вид.
…
– Мне удалось выпытать у этих ублюдков из разведки, что порт активно используется для поставок оружия и боеприпасов в Сирию, демократической оппозиции. Турецкие корабли забирают груз в Болгарии и Хорватии и доставляют в Фамагусту, оттуда он более мелкими партиями переправляется на континент, где и передается… боевикам. Это значит, что в порту может быть складировано несколько тысяч тонн боеприпасов. Потому поддержка с воздуха исключена и… смотрите, куда стреляете. Одна пуля, попавшая не туда, – и рванет так, что и здесь будет слышно.
Лейтенант кивнул.
– Возьмем самолетные, сэр. Попрошу у Эйкена.
Лейтенант Сэм Эйкен на данный момент возглавлял особую группу САС, которая на ротационной основе находилась в Хитроу. У них были специальные пули из спеченного порошка, которые не пробивали фюзеляж самолета и не выбивали иллюминатор. Специальный антитеррористический боеприпас – полностью угрозу он не устранит, но хоть что-то.
– Возьмите. Сейчас придут эти уроды, я их сплавил на экскурсию, но это ненадолго. Последнее – мне показалось, что информация про ОМП непроверенная. Так что будь готов к любым неприятностям…
А уже спустя одиннадцать часов лейтенант Хорселл во главе своей команды сходил на бетонку аэродрома в Акротири, этого удивительного памятника временам Британской империи, которая когда-то была такой огромной, что над ней не заходило солнце.
База в Акротири – это даже не база, а клочок земли империи, с парой деревень, в которых люди имели британское гражданство, с многочисленными казармами. Он был частью мирного урегулирования конфликта пятидесятых годов прошлого века, по которому Кипр получал независимость, и он же был гарантией того, что не повторятся события 1973 года, когда началась война греков и турок на Кипре. Будучи стратегически важным активом еще во времена холодной войны, он сейчас стал еще важнее, потому что турки блокировали базу Инжирлик, обвинив НАТО в том, что они спонсировали попытку военного переворота, а теперь укрывают заговорщиков. Теперь Акротири оставался единственным надежным плацдармом НАТО в этой части света…
Их погрузили на машины и доставили в казармы – они были построены, кажется, в семидесятые, но это было намного удобнее, чем развертывание в Афганистане – копаешь на два фунта вглубь и размещаешь там свою палатку. Проследив, как устроились его люди, Хорселл направился в штаб, мельком отметив, что на базе полно американцев. Раньше такого не было.
Штаб тоже был старый, из нового только интерактивный экран – а стены красили краской, наверное, в восьмидесятые, а после этого – никогда. Считалось, что от этой краски, даже высохшей, идут вредные для здоровья испарения.
– Итак, всем внимание…
…
– Вот судно, на котором, по нашим данным, находится груз ОМП. Судно называется «Кассандра», куплено на офшорную фирму. Первоначальный порт назначения Триполи, Ливан, но в Средиземном море оно было перехвачено турецким фрегатом и силой приведено в порт Фамагуста. Мы отслеживаем груз…
– Погодите… – поднял руку Хорселл, – то есть это судно сейчас под контролем… турецкой стороны?
– Скорее всего, так и есть.
– Но почему мы тогда планируем его захват? Турция член НАТО!
– Лейтенант, Турция не сообщила о перехвате судна своей береговой охраной, – сказал сидящий в углу человек в костюме, скорее всего из MI6, – более того, командная система НАТО общая, и мы не нашли в ней никакого упоминания об этой операции перехвата, о том, что ее кто-то санкционировал. «Кассандра» приведена не на базу береговой охраны, а в порт Фамагуста, то есть серую зону, непризнанное государство турок-киприотов. Нам остается лишь предположить, что турецкие националисты перехватили груз для того, чтобы самим обзавестись оружием массового поражения. Возможно, в целях терроризма.
– Лейтенант, вы получили ответ на вопрос? Продолжаем…
– Вот так вот, джентльмены. Операция заключается в том, что мы должны будем атаковать судно на рейде Фамагусты. Которое, вполне возможно, охраняется турецкими парамилитарными формированиями и даже действующими турецкими военными.
Лейтенант не сказал главного, но все и так понимали, о чем он умолчал. Турецкие военные тренировались вместе с ними, вместе с американцами. Закупали самое современное оборудование. Они знают все стандартные процедуры НАТО. Одно – иметь дело с сомалийским пиратом с ржавым «калашниковым» или с джихадистом, который хочет умереть и увидеть Аллаха, и совсем другое – с противником, который знает, как ты работаешь, и тренировался так же, как и ты.
Да еще и местное население их, скорее всего, поддерживает.
– План прежний, комбинированная атака с воздуха и воды. Но теперь исходим из того, что нам будет противостоять серьезная и хорошо вооруженная сила. На вертолеты надо установить пулеметы – даже с учетом риска целостности контейнеров.
– Да, сэр. Наши вертолеты…
– Что с ними?
– Их погрузили на транспортный самолет, но он вылететь не смог. Сломался. Я узнал об этом от парня, который отвечает за летные операции, он тоже из Манчестера.
– Ради всего святого!
– Украинцы…
Вот уже четыре года все перевозки по линии НАТО выполняла не «Волга-Днепр», а украинские авиалинии Антонова. У них было меньше техники, и использовалась она более интенсивно. И вот результат…
– Извините, сэр, но пока ситуация остается… сложной.
Глава летных операций курил, курил турецкий табак, отчего глаза слезились. У лейтенанта возникло острое желание двинуть его как следует об стену.
– Вы что-то делаете для того, чтобы доставить мои вертолеты? Или просто ждете, пока все само собой уляжется?
– Сэр, на базе есть вертолеты, они в вашем распоряжении…
– Мне нужны мои вертолеты! Мои экипажи! С которыми мы тренировались! Мы не можем использовать другие, они не знают наших процедур, а мы не знаем их! Когда у меня будут мои чертовы вертолеты?
К САС был на постоянной основе прикреплен 658‐й вертолетный эскадрон, с которым бойцы тренировались постоянно. При необходимости их перевозили и другими транспортными средствами, но в операциях повышенного риска использовались только эти вертолеты.
– Сэр, боюсь, мы не можем сказать, когда вертолеты смогут оказаться здесь.
– Тогда меняем планы, к чертовой матери. Эксфильтрация и инфильтрация, как угодно, но только не по воздуху. Я не хочу, чтобы ваши летуны меня угробили.
…
– Ради бога…
На переработку плана потребовалось примерно два часа. Отныне никаких вертолетов – САС забрасывается теми же лодками, что и отряд «42 коммандо». Вначале лодки скрытно подходят к берегу и высаживают САС – и затем отходят. САС скрытно занимает позиции и атакует только тогда, когда террористы полностью разгрузят судно и весь груз окажется на берегу. После этого САС устанавливает контроль над территорией порта и устраняет все источники угрозы, а бойцы «42 коммандо» поднимаются на борт судна и зачищают его.
После чего планировалось, не поднимая шума, известить правительство Турции и перевезти опасный груз на британскую базу, а затем в Портон-Даун для уничтожения. Отдавать груз туркам для уничтожения дураков не было.
На всю операцию отводилось два часа – до рассвета. Это было в обрез, даже меньше, чем было нужно. Было понятно, что попытка только одна, и лейтенант отдал команду: при выходе за временные рамки операция прерывается и все возвращаются на исходные. И плевать на всё.
В конце концов, он был ответственным полевым офицером, чем сильно отличался от многих своих предшественников, таких, например, как барон Файнс.
Ночь. Любимое время действий спецназа.
Средиземное море. Теплая лужа посреди планеты, изрядно перепачканная грязью и кровью. Вероятно, им предстоит добавить немного крови и грязи…
Раскачивающийся на волнах фрегат Королевских ВМФ. Пришвартованные к бортам лодки. Поспешно передаваемые тюки с оборудованием. Несмотря на то что ранее полк тренировался и для таких операций, многие навыки утеряны. Последние пятнадцать лет полк не вылезал из гор и пустынь.
Плохо, когда мало воды, но когда ее много, то еще дерьмо.
– Сэр!
Лейтенант обернулся. Первый помощник… кажется, педик, сейчас всяких берут, особенно на флот. Вокруг рукавов обернуты самосветящиеся полоски – это необходимо, чтобы люди могли видеть друг друга в темноте и взаимодействовать… например, передавать друг другу грузы.
– Мы ждем вас на этой точке до девяти по Гринвичу. Дальше оставляем маяк и уходим.
– Премного благодарен.
– Капитан сказал, что сделает все возможное для вас.
Лейтенант не выдержал:
– Если мне потребуется помощь задниц с флота, я дам вам знать.
– Зачем вы так, мы делаем одно дело.
Точно педик.
Лейтенант пошел на корму.
– Сэр, почти закончили.
– Давайте помогу.
В полку офицеры не имели той дистанции с солдатами, как в других, и если им не удавалось заставить солдат себя уважать, то рапорт писали они…
– Руку, сэр… восемь. Ястребы на борту.
С глухим шипением – из-за звукоизолирующих кожухов – запускается сначала один двигатель, потом второй.
– Начинаем фазу один! Идем, идем, идем!
Лодки отваливают от фрегата.
Полчаса спустя. Полчаса с небольшим. Порт, город – как зарево огней, но не такое яркое, как в других портах, – просто энергии тут не хватает. Лодки уже идут на аккумуляторах, чтобы вообще не производить шума.
– Ястреб три, в зоне высадки чисто.
– Ястреб один и два идут к цели. Третий и четвертый – ожидание.
– Есть, сэр.
Лодка шаркнула носом по насыпи из щебня.
– Контакт!
Лейтенант показал условным жестом – пошли.
На земле бойцы САС развернулись в две штурмовые колонны, прикрывающие одна другую. В каждой было по восемь бойцов, при этом только каждый четвертый нес готовую к бою автоматическую винтовку. Остальные были вооружены пистолетами 45-го калибра с глушителями, заряженными теми самыми спецпатронами. Боец с винтовкой получил приказ открывать огонь только в самом экстренном случае…
Но хорошо, что высадились чисто, никого не потревожили.
«42 коммандо» в это время должно было высаживать снайперов на мол, прикрывающий бухту.
В порту было тихо – по сравнению с другими портами он был маленьким, полурыбацким, хотя когда-то это был крупнейший порт Кипра. Был до 1974 года, когда высадившиеся в порту турецкие десантники вместе с местными турками-киприотами пошли войной на греков‐киприотов. Короткая и жестокая война быстро завершилась делением острова на две части и вводом войск ООН, которые так до сих пор и стояли на своих местах. Мир признал только греческую часть Кипра, что турков ничуть не обеспокоило. Памятником разрушительному национализму, перепоясавшему остров колючей проволокой, стоял новенький, только что построенный аэропорт – на стоянке остались машины, а на летном поле – самолеты, которые уже никогда не взлетят.
Порт стал Меккой контрабандистов и наркоторговцев, так что здесь надо было быть повнимательнее.
Они достигли линии построек. Снайпер коснулся плеча лейтенанта и показал, какую позицию он хочет занять, – лейтенант показал большой палец. Ходж, их спец по разведке, достал из кейса небольшой дрон-разведчик. Его особенностью было то, что он походил на сидящую небольшую птицу и мог приземляться и передавать данные со стационарной позиции, не тратя энергии на нахождение в полете. Он мог даже залетать в дома.
– Птичка в воздухе, сэр.
– Покажи мне вон те строения.
– Сейчас, сэр…
Ночью в освещенном месте изображение скверное, потому что фонари дают чередование ярких и темных мест, камеры дрона не успевают адаптироваться. Но, исходя из того что они видели, ничего особенного.
Тогда почему такое дурное чувство, что что-то не так?
– Покажи мне корабль…
– Иду дальше по пирсу, сэр…
Он и сам видел корабль в прибор наблюдения. Старая посудина… он не раз и не два такие видел. Генерал-карго, или генеральные грузы, постройки, наверное, девяностых, если не раньше. Экипаж, набранный через крюинговое агентство. Какой-то левый флаг типа панамского, или монгольского, или мальтийского. Неуплаченные сборы в портах и готовность возить что угодно и куда угодно, рискуя как жизнями, так и судном. Которое наверняка трижды заложено и перезаложено.
Почему не идет разгрузка?
– Сэр, птичка стабилизирована, есть картинка.
Лейтенант посмотрел на экран. И ему не понравилось то, что он увидел.
– Ниже и правее.
Оператор выполнил приказ, и они увидели лежащего на палубе в районе борта человека.
Мертвого, судя по всему.
– Еще ниже.
– Сэр, это опасно.
– Делай.
Похож на частного охранника – таких сейчас полно на судах. Борода, какая-то синяя роба. Винтовка… кажется, G3. Сели, скорее всего, в Пакистане. Хотя у турок такие же.
– Пройдись рядом с бортом. Посмотрим, что там…
Оператор двинул аппарат.
– Сэр… рубка.
Выбито стекло. Пулями, скорее всего.
– Все, давай назад.
Лейтенант показал общий сбор. Все собрались в круг, спиной друг к другу, контролируя при этом все направления. В полку это называется «вороний парламент».
– На судне произошел бой, – сообщил лейтенант, – на этот случай плана у нас нет. И там может быть засада. Мы можем или атаковать, но вслепую, или отступить и вызвать кавалерию. Я не могу принять такое решение без вас.
От бойцов заговорил Сингх, этнический индус, лондонец в третьем поколении. В полку он пользовался авторитетом.
– Сэр, мы не дерьмо, которое отступает. Дайте приказ, и мы пойдем вперед, опасно там или нет.
– Тогда вперед.
Лейтенант остался на пирсе вместе с группой прикрытия. По сходням не пошли – бросили кошку, потом подцепили свою лестницу. Бойцы атакующей группы надели гоупро-камеры, чтобы командир мог видеть то же, что и они…
– Группа один, идем по правому борту. Видим убитого…
– Осмотрите его.
– Есть, сэр. Винтовка… убит… кажется, пистолетные пули.
– Ясно, продвигайтесь дальше.
– Есть, сэр. Идем дальше. Люк по правому борту. Вскрываю, готовлюсь войти внутрь. Багс, прикрой нас на шесть.
…
– Вхожу…
Лучи фонарей прорезали мрак, это было видно на камере.
– Нет ни рабочего, ни аварийного освещения. Вправо дверь, дальше – влево дверь. Иду направо. Черт, сэр, вы только посмотрите на это.
Лейтенант видел. Еще три трупа, двое на полу, один на кровати. Видно, отдыхающая смена.
– Сэр, их тоже застрелили.
– Иди дальше.
Снова лучи.
– Рубка. На полу следы крови, волочения…
И тут грохнул первый взрыв.
Он грохнул где-то впереди, по правую руку от лейтенанта и его группы, и был мощным. Их обдало горячим воздухом, где-то впереди что-то падало.
Лейтенант с ужасом понял, что происходит, – порт набит оружием и взрывчаткой, находящимися в этих контейнерах в ожидании переправки в Ливан и Сирию – открыто, без каких-либо мер безопасности. Тот, кто перебил людей на том корабле, решил замести следы и заминировал порт. После того как все это рванет, погребальный костер размером с целый город уничтожит все улики…
– Всем Ястребам в воду! – закричал лейтенант в микрофон, не соблюдая протокол связи и не заботясь о безопасности. – Уходите с корабля, живо, живо, живо! Все, кто на пирсе, в воду! Прикрытие тоже! Все в воду, мать вашу!
И сам прыгнул в вонючую, теплую, пахнущую нефтью воду, до того как сдетонировали другие контейнеры и страшный двойной взрыв сотряс воду и воздух…

18 сентября 2020 года
Лондон, Англия
Заседание комитета Кобра

КОБРА – или КОмитет Безотлагательных Решений – собрался ранним утром, точнее еще ночью, сразу, как только стало известно о взрыве в Фамагусте.
В отличие от старых добрых времен, когда Кобра собиралась под землей, на сей раз использовали зал для планирования операций Министерства обороны. Совещание началось, когда еще не все подъехали, – ждать было некогда.
Гражданский министр обороны, Филипп Болтон, бывший руководитель архитектурного бюро, не отрываясь, смотрел в телевизор, настроенный на ВВС. Показывали страшные кадры горящего города с вертолета…
– Сколько жертв? – спросил он, не отрываясь от экрана.
– Пока известно о семистах, сэр, – ответил кто-то из помощников министра.
– Будет хорошо, если так и останется, – проворчал бригадир Макалистер, директор специальных сил Великобритании – там было до тысячи тонн тротилового эквивалента как минимум. Удивительно, если кто-то в городе остался в живых.
– А наши люди?
– Двоих мы потеряли, – сказал бригадир, – остальные контужены, обожжены, но целы. Морпехи с «42 коммандо» не уходили, пока не подобрали всех.
– То есть наших тел там не найдут.
Ну, ты и тварь, – подумал бригадир, – ты послал людей на поспешную и скверно продуманную операцию, а когда все медным тазом накрылось, ты думаешь не о погибших, а о том, не осталось ли там их тел. Правильно, не тебе жить рядом с женами, ставшими вдовами, и детьми, ставшими сиротами, не тебе вспоминать павших товарищей на полковых праздниках. Ты, конечно же, напишешь письмо, какими они были героями, – и все на этом. 
Но вслух он сказал совсем другое:
– Нет, сэр.
У входных дверей произошло какое-то замешательство, послышался шум – и появился господин премьер-министр. Остряки звали его «Бешеный Винни-Пух».
– Все в сборе? – спросил он, проходя к своему месту.
– В основном все, сэр.
– Тогда начнем. Кто доложит?
Поднялся министр обороны.
– Господин премьер-министр, четыре дня назад нам стало известно о перевозке из порта Гвадар в порт Фамагуста партии боевого отравляющего вещества, предположительно для передачи незаконным вооруженным формированиям в Сирии. Партия крупная, речь шла о десяти тоннах.
– Десять тонн ОМП?!
– Да, сэр.
– Откуда такая информация?
Встала директор MI6.
– Можете не вставать, Патриция, докладывайте так. Это всех касается.
– Спасибо, сэр. Информацию передал нам наш источник в Истамбуле.
– Какой источник?
– Сэр…
– Какой источник, Патриция?!
– Мы не смогли установить. Предположительно высокопоставленный сирийский офицер, противник режима внутри системы.
– Просто замечательно, – подвел итог премьер-министр, – продолжайте.
– Реагировать надо было немедленно, десяти тонн ОВ достаточно для того, чтобы вымерла целая страна. Мы обратились к нашим коллегам в МО и разработали план немедленных действий. То есть послали туда группу САС.
– И чем все закончилось?
Встал бригадир Макалистер.
– Сэр, группа вошла в порт и высадилась на судно. Согласно докладу лейтенанта Хорселла, который вел группу, – он, кстати, контужен и обожжен разлившейся корабельной соляркой, – послал группу на корабль, обнаружив следы боя. Больше он ничего предпринять не успел – потому что начались взрывы контейнеров и он приказал своим людям немедленно спасаться.
– Взрывы контейнеров?
– Да, сэр. Я говорил с лейтенантом по спутнику. Он уверен в том, что судно разгрузили еще до того, как оно прибыло в Фамагусту. А еще кто-то заминировал боеприпасы, которые какой-то идиот складировал на открытых площадках в порту. Он рассчитывал замести все следы и оказался чертовски прав в этом. Там сейчас все дотла сгорело, концов не найти.
– И кто бы это мог быть, по-вашему?
– Кто бы ни был, он успел раньше нас.
У двери снова зашевелились. Вошел адмирал, сэр Энтони Рейнсфорд, главнокомандующий Флотом Ее Величества. В Великобритании флот всегда был на особом месте, это проявлялось даже в мелочах. Например, армия была армией Великобритании, а не армией Ее Величества.
ПиЭм показал на часы.
– Ваши часы, вероятно, отстают, господин адмирал?
– Сэр, прошу прощения, задержался в штабе для проверки. Есть новость…
…
– Наш разведывательный самолет засек подводную лодку русских. Всего в восемнадцати милях от Фамагусты.
Все замолчали. Кто-то с шумом выдохнул.
– Это точно, адмирал?
– Точнее не бывает. Лодка «Нижний Новгород», класса «Усовершенствованная «Кило». Построена всего лишь два года назад.
– Она может поддерживать действия спецназа? – поинтересовался бригадир.
– Верно, Деймон. Это неатомная подлодка большой скрытности. Все усовершенствованные «Кило» имеют дополнения, позволяющие им высаживать и принимать на борт боевых пловцов.
– Ну вот, – сказал Болтон, – теперь мы знаем, кто взорвал порт.
– Это еще ничего не значит, – сказал Макалистер, – там рядом база русских в Тартусе. Не стоит продолжать делать поспешные выводы, они нам уже дорого обошлись. Нам надо понять, где ОМП. Они сгорели при пожаре или кто-то их выгрузил еще до него?
– Какая разница, бригадир. Это сделали русские, это же совершенно очевидно. Русские виноваты.
– Разница в том, что контейнеры с ОМП могут направляться в Лондон! – повысил голос бригадир.
– Нам надо дать свою версию событий, – сказал премьер-министр, – пока кто-то не обвинил нас в том, что произошло. Скажем, что русские во всем виноваты, это проще всего. Но одновременно с этим я хочу знать, что все-таки там произошло. Сгорели ли отравляющие вещества, или они находятся в чьих-то руках…

18 сентября 2020 года
Стамбул

Про взрыв в Фамагусте я узнал по телевидению. Тогда я еще и понятия не имел, что эта история коснется меня самого.
Взрыв в Фамагусте странно напоминал взрыв в другой части Кипра 2011 года. Тогда в 2009 году было остановлено судно «Мончегорск» и с него выгружено на берег две тысячи тонн боеприпасов без документов. Их перевезли на базу Эвангелос Флоракис и складировали в ненадлежащих условиях, без каких-либо мер предосторожности. Просто под открытым небом. В 2011 году все это взорвалось, уничтожив не только базу, но и расположенную по соседству электростанцию, дающую более половины электроэнергии страны. А тут, похоже, взорвалось еще сильнее.
При каких обстоятельствах произошел взрыв, я не думал. Мне надо было как-то выживать в Стамбуле при постоянной угрозе провала. Ожидая удара со всех сторон – от бандитов, от служб безопасности, даже от своих.
Я переехал от Марины в пустую квартиру, и ее позвал с собой. Квартира была в подвешенном состоянии, на нее не было заверенного у нотариуса контракта, хозяева были за границей – но у меня были ключи. Хорошо все-таки работать в сфере недвижимости, если хочешь затеряться или просто пожить в другом месте – возможности у тебя широчайшие…
Я как раз смотрел телевизор, когда зашла Марина. В халатике и с моим любимым супом – шорпой. Это она меня так соблазнить пытается, подумала, что раз мы переехали с ней на другую квартиру, то у нас серьезно.
На самом деле, у меня серьезно не может быть ни с кем. И не потому что я импотент какой-то там… просто каждый человек, который рядом со мной, – мишень. А Маринка этого меньше всего заслуживает.
– Спасибо.
Она села рядом, с совершенно естественным видом прижалась. КНУКИ – мастерство не пропьешь.
– Что смотришь?
– В Фамагусте взрыв. Полгорода снесло.
– Какой ужас. Зачем ты это смотришь?
– По всем каналам показывают…
Тем временем подержанный черный «Мерседес» на заниженной подвеске остановился около бара «Карусель» на проспекте Багдади. Бар был, конечно, не стриптиз – здесь это незаконно, за исключением туристических зон, но гоу-гоу в таких местах не слишком-то сильно отличается от стриптиза.
Три человека вышли из машины, четвертый остался сидеть за рулем. Все они отличались черными футболками (жарко), бородами и черными очками. Те, кто видел их, старались убраться с дороги этой троицы, потому что о том, что творили те, кто прошел сирийский конфликт, были наслышаны. Они никого не боялись – даже Аллаха.
Они зашли в зал, не платя. Вышибала сунулся было – да вовремя отскочил. Такие клиенты были ему не по зубам.
Один остался у дверей. Двое других пошли к барной стойке.
– Салам алейкум.
Бармен взглянул на них и тут же утух. Все здесь уже знали, что с приграничными туркоманами – так назывались родственные туркам племена, отрезанные границей по итогам падения Османской империи в Первой мировой, – лучше не связываться. Братский народ, ни больше ни меньше. Им дали оружие, чтобы воевать, а они стали грабить и рэкетировать. На пару с турецкими Серыми волками, у которых тоже не вышло в Сирии, а обратно менять автомат на баранку такси или мангал и туристов уже не хотелось.
– Мы ищем одну христианскую шлюху. Белые волосы, зовут Марина. Тут у тебя танцует…
Пока один говорил, второй стоял и смотрел на ряд бутылок. Спросил:
– Харамом торгуешь?
…
– Харам нельзя. Харам – это грех.
Намек был понятен – не скажешь, сожгут, а то и из автоматов постреляют. Хотя эти… они и харам пьют, и с шармутами это самое…
– Ее нету здесь… не ее день.
– А когда ее?
– Надо посмотреть… послезавтра, кажется. Да, послезавтра.
Бандит покачал головой:
– Это долго. Нам сейчас надо. У нее менеджер есть?
– Н… нет.
– А где она живет?
– Не… знаю…
Барабаны выбивали сумасшедшую дробь. От грохота ударных звенели стаканы.
– Я… правда не знаю…
– Это плохо…
– А вон! – Бармен ткнул пальцем в извивающуюся на тумбе короткостриженую брюнетку. – Она знает. Ее подруга.
– В комнату ее позови…
– Мальчики…
Шалава, сунувшаяся в комнату, осеклась, увидев двоих, – но третий уже подпер дверь.
– Вы… вдвоем хотите… Хорошо… но будет дороже.
Старший из бандитов подошел вплотную. Неверная тварь… дрожит от страха – это хорошо. Все неверные должны бояться. Кяфир – это раб.
– Нам гулящая девка ни к чему. Мы твою подругу ищем. Зовут Марина, волосы белые. Скажешь, где ее найти, отпустим.
Девица – ее звали Вера – считалась подругой Марины, и она сама так считала. Но в таких ситуациях своя шкура всегда дороже.
– Марина… а… Линько… она с нами живет… с нами.
– Поехали.
– Ее… уже несколько дней нет…
– Врешь мне, с… а?
– Не вру! Честно, она к папику своему переехала.
– Куда?
– Не знаю…
Старший схватил ее за горло…
– Клянусь… не знаю… кхе…
– Погоди.
Подошел второй. Первый беспрекословно подчинился, видимо, в группе было не все так просто.
– Мобила ее есть?
– А… это есть… вот, сейчас…
Старший отпустил Веру, она опустилась на колени от бессилия и страха. Протянула негнущимися пальцами мобилу.
– Вот… мальчики… только не убивайте…
– Как она у тебя тут записана?
– МЛ. Две буквы. М и Л.
– С нами поедешь…
Через несколько минут «Мерседес» остановился в самом начале проспекта Багдади – там, где он уходит на север, к стадиону. Там в неположенном месте стоял фургон «Форд» с затемненными стеклами, большой…
Двое бандитов пересели в фургон. Еще двое остались в «Мерседесе».
– Пробили ее мобилу, эфенди… – с уважением в голосе сказал второй бандит. Старший – точнее тот, кто им казался, – просто сидел с выражением тупой преданности и готовности выполнить любой приказ, каким бы он ни был.
– Диктуй.
Бандит продиктовал номер, один из тех, кто сидел в «Форде», вбил его в ноутбук. Почти сразу сказал:
– Засек! Он в районе Ортакёй.
– Хорошо. Едете туда. Берете обоих и везете…
Второй быстро добавил:
– На Шаурму, там места есть.
– На Шаурму. Постарайся не шуметь.
Шаурмой в обиходе называли большой торговый центр, там на первом была огромная вывеска шаурмы. На верхнем этаже находился один из секретных городских центров дознания, он был там временно, через какое-то время арендаторы приберутся и съедут. Такая практика была позаимствована еще у Ирана времен Шаха – там охранка тоже предпочитала не постоянные тюрьмы, о которых все знают и могут напасть, а тайные, снятые на время.
– Слушаюсь, эфенди.
– Только постарайтесь не шуметь. Не хватало еще проблем с полицией…
Одно из правил, которое помогает выживать, если занимаешься такой работой, которой занимаюсь я, – научись обходиться без мобильника.
Люди даже не понимают того факта, что покупая мобильник, они за свой счет покупают для себя что-то типа маяка, по которому их можно отследить в любой точке земного шара, да еще и подслушать. Современные средства перехвата позволяют даже дистанционно включить мобильный телефон и использовать его как подслушивающее устройство. Плюс – камеры, которые сейчас повсюду. Полиция, если хочет кого-то найти, просто запрашивает распечатку с ближайших вышек сотовых операторов, затем берут данные с камер наружного наблюдения, которые теперь повсюду, и сводят. Поднимают еще пару баз данных, например, на получение виз – и готово дело.
А вот если у тебя сотового нет – ты невидимка, потому что здесь четырнадцать миллионов человек проживает, и по всем базам пробить тебя просто не смогут. Особенно если камера плохая и изображение некачественное.
Если мне надо, я сотовый покупаю и звоню. Пользуюсь какое-то время, потом где-то забываю на скамейке, чтобы украли. Это не противозаконно – стать жертвой преступления. Но чем больше ложных следов – тем надежнее.
Так что мой вам совет – попробуйте не брать в руки сотовый день. Потом два, потом три. Научитесь звонить с обычных, вообще связываться друг с другом иным способом. Как-то же раньше люди жили без сотовых, правильно? Жили и еще как жили.
Тем более тут на сотовые специальная регистрация – догадайтесь, зачем?
А вот Марина, увы, без сотового обходиться не умела. Потому что она была просто славной девчонкой из города Киева. И я не уследил. Пока к нам не вломились.
В такой ситуации…
А хрен его знает, что бы я делал в такой ситуации, если бы пистолет я оставил, как обычно, в машине, а не носил бы в карманной кобуре даже дома.
Но я носил.
Грохнули в дверь, со всей силы, а тут двери старые, больше полагаются на железную дверь внизу, на входе, а от соседей стальными, как в России, отгораживаться не хотят. Раздался треск… но первый удар дверь выдержала. А когда от второго удара вылетела дверь, пистолет был уже у меня в руке, снятый с предохранителя…
Квартира, на которой я засел, была старой, с довольно странной планировкой. Прихожей почти нет, длинный коридор через всю квартиру, две комнаты направо и налево, причем та, что направо, вообще без окна. И уже там, где я находился, – большая гостиная с кухонным уголком и столом, за которым может собраться вся семья. Получается трехкомнатная, но в Стамбуле она считается маленькой. Здесь однушек, например, совсем нет, а метраж от восьмидесяти начинается, за исключением бедных районов…
На первом, что вломился, бородатом была черная кожаная куртка, без надписи «Police», но в руках у него было короткое ружье. Это и решило дело – имею право стрелять, а если имею, то и буду. Терять все равно нечего, моя комната – тупик.
Бандиты ломились как лоси, им надо было положить на пол хозяев и вырубить телефон, прежде чем кто-то позвонит в полицию. Бородатый увидел в конце коридора меня, увидел пистолет, попытался затормозить, но не смог – его несло на ствол, и он не успевал развернуть свое ружье в коридоре. Крикнуть он тоже не успел – я открыл огонь.
Первые три попали в бородача и сбили его, он упал на второго, не давая ему вскинуть свое оружие, а через секунду и второй получил пулю. В коридоре с тесным потолком пистолетные выстрелы оглушили и ослепили меня, и я не успел достать третьего – он заскочил в комнату слева. Больше никого не было, я пошел вперед…
Эти двое были мертвы, в них попали все пули, что я выпустил, но вот дальше они меня не пускали, своими тушами перекрыв коридор. Что-то с этим надо было делать, быстро я пройти этот завал не мог, а в коридоре сам представлял уязвимую мишень и еще не знал, чем вооружен третий. Но третий сам решил проблему за меня – он начал выталкивать Маринку в коридор, а потом и сам показался.
– Убью! – крикнул он на турецком.
Это он зря – с расстояния двух шагов первой пулей я раздробил ему запястье, второй – попал в правый глаз. Зря это он…

Ночь на 19 сентября 2020 года
Стамбул
Управление криминальной полиции

– Значит, вы и есть Александр Баширов…
Комиссар криминальной полиции – он отрекомендовался как комиссар Хикмет – мне сразу не понравился. Объясню почему.
Турция, как и почти все южные страны, отличается от нас тем, что если у нас живут, чтобы работать, то у них работают, чтобы жить. Здесь очень мало людей, которые «горят на работе», зато полно тех, кому на работу наплевать и кто работает только для того, чтобы содержать семью. Трудоголизм тут есть, но он вынужденный – из-за маленьких зарплат и традиционно больших турецких семей. Но если турку дать выбор – больше времени проводить с семьей или зарабатывать очень много, больше, чем надо, но семью не видеть, – турок почти всегда выберет первое. Убиваться на работе тут никто не будет.
А вот этот комиссар, похоже, фанатик. Есть такие – обычно у них что-то произошло в детстве или напарника убили, и они клянутся мстить. И мстят. С ними не договориться, взятку не сунуть. Скорее они пойдут на нарушение закона ради того, чтобы правосудие в их понимании свершилось.
Плохо, что мной такой вот тип занялся. Очень плохо.
– Да, я и есть Александр Баширов, – сказал я, – только без шуток. В Солсбери я никогда не был, и фамилия у меня на одну букву отличается.
– А я вас искал. Вам не передали?
Я пожал плечами.
– На работе.
– Я несколько дней не был на работе.
– Почему?
Я снова пожал плечами:
– Устал, взял отпуск. Я работаю на себя, имею право.
– И что вы делали в отпуске?
– А вы не догадались? Отдыхал.
– С той женщиной.
– Значит, догадались.
– Вы христианин?
– Альхамдулиллах, я мусульманин.
Комиссар полиции недоверчиво смотрел на меня.
– Скажите девятую суру.
Нашел чем удивить. Я ведь и в самом деле мусульманин, с детства повторял ибадаты отца и деда. Что не помешало мне служить России, как служили дед и прадед. Прадед участвовал в ВОВ, брал Вену.
– Аллах и Его посланник отрекаются от тех язычников, с кем вы заключили союз. 
О язычники! Странствуйте же по земле четыре месяца и знайте, что вы не ослабите тем самым Аллаха. Он опозорит безбожников и многобожников. 
И объявит Аллах и Его посланник людям в день великого паломничества о том, что Он отрекается от многобожников, а также и Его посланник. Если вы покаетесь, то это – наилучшее для вас. Если же отвратитесь, то знайте, что вы не ослабите Его. О мусульмане! Обрадуйте же тех, которые не уверовали, мучительным наказанием. 
Не трогайте только тех из многобожников, с которыми вы заключили союз, если они ни в чем пред вами его не нарушили и никому не помогали против вас. Доведите же до конца договор с ними, ибо Аллах любит богобоязненных. 
А когда закончатся запретные месяцы, то убивайте многобожников и безбожников там, где их найдете, захватывайте их, осаждайте и ведите против них разведывательные маневры. А если покаются они, начнут совершать молитву и выплачивать закят, то оставьте их. Ведь Аллах – Всепрощающий, Всемилостивый. 
– Достаточно…
Комиссар достал сигарету, но не закурил, просто сунул в рот.
– Где вы учили шариат? Вы читаете на арабском, не на нашем языке.
– В Казани. Там учат на арабском.
– Вы живете в Казани?
– Я там родился и вырос. Последние несколько лет я живу здесь. У меня гражданство. Право работы.
– Почему вы приехали в Стамбул?
– Чтобы делать бизнес.
– В Казани нельзя делать бизнес?
– Можно, но не так успешно. В Казани нет и двух миллионов жителей, а здесь – четырнадцать.
Комиссар сидел на столе, заставляя меня смотреть снизу вверх и пытаясь своей позой создать атмосферу психологического превосходства. Ну-ну… бача, там, где ты этому учился, там я преподавал.
– Вы уверены, что не было других причин переехать сюда?
– Каких, например?
– Например, желания скрыться от полиции. Мы сделали запрос.
Я в третий раз пожал плечами.
– Я ничего криминального не делал. Преступники те люди, что ворвались ко мне.
– И у вас под рукой оказался пистолет.
– Да. Законный, приобретенный легально.
– Сидите здесь.
Комиссар вышел из допросной, похожей на любую другую допросную в мире. Там его ждал инспектор Гюль с бумагами.
– Что накопал?
– Этот Баширов на самом деле легально здесь, получил гражданство. В качестве основания указал – желает изучать язык и не желает жить в куфарском государстве. Открыл здесь бизнес, как положено, нанял пять местных, деньги у него есть. Криминального рекорда нет, он ни по одному делу не проходил. Пистолет тоже легально купил сразу, как получил гражданство. По пистолету экспертизы пока нет, но ни по каким свежим делам он не проходит.
– Женщина?
– Марина Линько, гражданка Украины, здесь по годовой туристической визе, один раз продлевала. Права на работу у нее нет. Скорее всего, в клубе танцует и на панели подрабатывает. Обычная украинская проститутка.
– На вид на жительство подавала?
– Нет. Думаю, понимает, что ей не светит.
Комиссар закусил губу… все сходилось пока. Устроил себе отпуск с симпатичной и пока свежей проституткой за недорого. Вломились в квартиру, он открыл огонь. Имел право… у тех двоих ружье, автомат, три пистолета, холодное. Только не вяжутся три трупа – с виду обычный гражданский, а троих наглухо положил.
– У тех троих в морге пальцы откатали?
– Откатали. Это Ибрагим Ахмеди.
Инспектор присвистнул:
– Точно?
– Точнее некуда. Те двое – на них ничего нет, отпечатков в картотеке нет, скорее всего, из беженцев, нелегально тут.
А вот Ибрагим Ахмеди… это та еще птица. Из дурного района, пошел в армию, выгнали – ударил офицера. Собрал банду, якшался с националистами, занимался рэкетом. Прихватить его по-серьезному не удавалось, хитрый гад, с военным опытом. Последнее, что про него слышал комиссар, – Ахмеди, как и многие другие, вербанулся в Сирию, там можно грабить и убивать безнаказанно. Сейчас в сирийской пограничной зоне, незаконно оккупированной турецкой армией, полно таких, навербованных для боев с курдами. Но тут одни стоят других… и одному Аллаху известно, что произойдет, когда подпишут мирное урегулирование и все эти отморозки начнут возвращаться в города – уже со стволами и с боевым опытом. Наверное, Султан хотел, чтобы эти уголовники и курды, давние враги турецкой государственности, поубивали друг друга, но это еще как пойдет…
Интересно, почему Ахмеди возвратился в город? Там полно заработков – от нефти до мародерки. Что ему тут понадобилось?
– По русскому данные из полиции России пришли?
– Пока нет.
– Езжай в больницу, прижми эту Наташу. Пусть расскажет, как было на самом деле. Пригрози из страны выкинуть.
– Может, мне и в самом деле в эмиграцию позвонить?
– Не надо!
…
– Она еще пригодиться может против этого русского. Скажи в больнице, чтобы приглядывали за ней.
– Хорошо, эфенди комиссар.
Комиссар вернулся. Я пока не знаю, что он будет делать, и не могу даже предположить. Правовая система Турции списана с европейских: Гражданский кодекс – это переведенные швейцарский Гражданский и Обязательственный кодекс от 1911 года (с дополнениями, конечно), а Уголовный кодекс списан с французского. Но закон одно – а по факту совсем другое, и Европы тут – совсем немного…
– Какие отношения связывали вас и комиссара Османа Джаддида?
Решил в лоб, значит.
– Он был хорошим покупателем, даже очень хорошим. Очень уважаемый человек и покупал много. Его смерть – большая утрата.
– А вы никогда не спрашивали его, откуда у комиссара полиции такие деньги?
– Никогда. А разве должен был?
– Нет, не должны.
…
– Я подозреваю вас в связях с российской организованной преступностью.
Я пожал плечами.
– Я веду законопослушный образ жизни, у вас нет оснований меня в этом подозревать.
– И у меня есть основания подозревать вас в причастности к коррупции. На этих основаниях я вас задерживаю…
Вечером комиссару позвонил отец, попросил срочно приехать. Назим понимал, о чем пойдет разговор, и не хотел его, но и отказать отцу не мог. Для турка семья – святое.
Он думал, что дома будет Мустафа – он не хотел его видеть и вряд ли бы вынес разговор с ним, но Мустафы не было. Был его отец, уже постаревший, не похожий на того здоровяка, который возил их на Мраморное море, – но все же его отец. Была его мать. Она поставила на стол его любимое кушанье – фаршированные баклажаны и вышла. Женщина не должна вмешиваться в разговор мужчин.
В полном молчании они начали есть баклажаны, и в какой-то момент Назиму показалось, что в доме тоненько звенит комар. Хотя этого не могло быть.
– Ты поссорился с Мустафой, – прервал звон отец.
– Да.
– Но он твой брат.
– Да, он мой брат.
Комар продолжал звенеть.
– Ты не скажешь, что послужило причиной вашей ссоры?
– Спроси у него.
– Мустафа ничего не сказал.
– Значит, и я не буду.
Отец тяжело вздохнул и отложил вилку и нож. Аккуратно положил их по краям тарелки.
– Назим, послушай меня…
…
– Вам, вашему поколению жизнь кажется простой. В то время как она совсем не такова. И нашему поколению это известно лучше. Как ты думаешь, почему ты все еще комиссар?
– Я уже комиссар, отец. Это высокая должность.
– Да, но ты не замечал, что на тебя косятся, тебя избегают. Почему, как ты думаешь?
…
– Когда ты решил стать полицейским, я помог тебе, хотя мы с матерью не этого для тебя хотели…
– Отец…
– Не перебивай, дослушай до конца. Я обрадовался, когда ты поехал в Германию на стажировку. Но я так же обрадовался, когда Мустафа сказал мне, что он истинный мусульманин и имеет связи с очень большими людьми наверху. Он сказал, что может помочь и тебе, если ты этого захочешь. Если ты захочешь быть не просто комиссаром.
– Мне не нужна его помощь.
– Нужна. Ты и сам не понимаешь, как нужна. Когда я начинал в этом городе, я был совсем один. Кто я был такой? За мной не было влиятельных родственников, которые тебя не оставят в беде. У меня не было братьев. У меня никого не было. И я каждый день должен был делать выбор. Тебя пригласили на день рождения – а стоит ли принимать приглашение? Может, этот человек враг и, приняв приглашение, ты и сам попадешь под подозрение? А твой начальник? Может, он тайный коммунист или исламист и его распоряжения преступны. Но ты об этом не знаешь и не узнаешь, пока тебе об этом не скажет следователь.
…
– А вот у тебя есть брат. Родная кровь. Человек, который может тебе помочь. Почему ты не хочешь помириться с ним? Почему ты не хочешь принять его помощь? Если к власти придут сторонники европейского курса, ты поможешь ему. И он с благодарностью примет твою помощь. Почему вы ссоритесь?
Назим смотрел на отца и думал. Его отец был типичным турком, чье взросление пришлось на период диктатуры генерала Кенана Эврена. Восьмидесятые в Турции – это было время, когда надо было держать ухо востро, а язык за зубами. Это было время, когда надо было очень точно выдерживать дозировку. Надо было быть мусульманином, но не слишком. Если ты будешь ходить в мечеть слишком часто, заподозрят, что ты относишься к одной из радикальных мусульманских организаций, и тогда тебя схватит секретная полиция. Но если ты совсем не будешь ходить в мечеть, то кто-то может настучать на тебя, что ты коммунист. И тогда тебя тоже схватит секретная полиция. А стучали многие, потому что даже сейчас с работой плохо, а тогда и подавно было плохо.
Так, в страхе они учились верить. Верить, но не слишком…
И вот сейчас отец учит его быть таким же, как и он. Жить так же, как и он.
Бояться так же, как и он.
Он вдруг понял, почему ему так тягостен этот разговор. Потому что он не уважает своего отца. И раньше не особо уважал. А этот разговор лишил его последних остатков уважения.
Назим отодвинул тарелку и встал.
– Извини, отец. Но лучше мне уйти. Я полицейский и не могу говорить об этом. И Мустафе, чтоб ты знал, – помочь не смогу.
Бросив машину на одной из улиц, комиссар пошел на берег Босфора. Ему надо было подумать.
Ноги сами несли его к тому месту, где он был в последний раз с Али. Где он выпустил его руку и Али пропал навсегда…
Он часто спрашивал – Али, а как бы ты поступил? И не слышал ответа.
Стемнело. По берегам Босфора вспыхнули миллионы огней, красиво отражаясь в маслянистой воде пролива. Речные пароходики встали на прикол, потому что ночью они не ходят, ночью пролив открывают для больших судов. По обе стороны пролива – и на азиатском, и на европейском берегу – задорно веселилась молодежь, гуляли туристы, играла музыка. Чайки, успокоившись и наболтавшись за день, искали на крышах место для ночлега.
Вот и мост.
Вот я и здесь, Али.
Что скажешь?
Как мне жить? Как говорит отец – или?
Он уже плохо помнил Али. Но помнил, что тот никогда не оставался в стороне от драки, если дрались его друзья.
А он?
Это все… плохо. Очень плохо.
Так нельзя жить.
Но так живут.
Так живет его многострадальный народ. Есть и те, кто живет иначе. Но их мало.
Они такие несгибаемые перед врагами, потому что перед своими готовы согнуться…
– Комиссар…
Хикмет резко обернулся.
– Как вы сюда попали?
В сущности, если бы этот комиссар не был против меня, он бы мне даже нравился. Каждый должен делать свою работу с душой. Но…
Наверное, мне не надо было подходить. Но я подошел. Просто потому что увидел.
– Меня отпустили.
– Отпустили?
– Да, именно. Пришел адвокат, и меня отпустили.
– Какой адвокат?
– Арслан Бекбулла.
Комиссар криво усмехнулся, рука его вернулась на свое место. До того она была рядом с пистолетом.
– Конечно же. Дорого стоят его услуги.
– Немало, – согласился я, – можно подойти?
– Вы теперь свободный человек.
– Да, точно. Но я бы не хотел вам мешать.
Я подошел ближе, оперся на перила моста.
– Один из самых красивых видов Стамбула, что днем, что ночью, – сказал я.
– Зачем вы меня искали?
– Я вас не искал. Просто я люблю приходить на это место. У меня есть друг… точнее, был друг. Он очень любил ловить здесь рыбу. Здесь мы и встречались.
– И что с ним случилось?
– Он уехал.
– То есть мы с вами встретились здесь совершенно случайно?
– Именно. Но если хотите, я уйду.
– Да нет, оставайтесь. – Комиссар тоже повернулся к воде. Азиатский берег светился мириадами огней.
– Скажите, – вдруг сказал комиссар, – у вас есть отец?
– Был. Он умер.
– Сочувствую…
– Это было давно.
– А мать?
– Она жива. Осталась в России…
Комиссар замялся.
– Можно, я задам вам один личный вопрос?
– Задайте.
– Если бы кто-то из близких вам людей… родственников… скажем, совершил бы что-то плохое… вы бы ему помогли? Или отказали бы?
Я усмехнулся.
– Вопрос не такой простой.
– И все же?
– Знаете, в России в свое время миллионы людей вынуждены были решать такой же вопрос. Что важнее – родство или истина? Это было сто… уже сто с лишним лет назад. То, что получилось в итоге, называется гражданская война.
…
– Но Россия все-таки осталась европейской страной. Именно потому, что тогда большинство выбрало не родство, а истину. Мне кажется, здесь такой же выбор. Если ты европеец, ты выбираешь истину. Если ты азиат, ты выбираешь родство. Вопрос в том, кто ты. Вряд ли на этот вопрос так просто ответить.
Комиссар помолчал, потом кивнул головой, смотря на переливающуюся цветными огнями воду.
– Спасибо…

20 сентября 2020 года
Стамбул

Турция… или Османская империя – как кому будет угодно – до какого-то момента была очень похожа на Российскую империю… но лишь до какого-то момента. У Турции не нашлось своего Петра I, и с этого момента исторические дороги двух империй навсегда разошлись. В России царственный революционер перевернул страну сверху донизу, перенес столицу, начал отрезать бороды и учить придворных французскому. Ну и строить – промышленность, флот, регулярную армию. Это было революцией сверху, и худо ли, бедно ли – она шла до 1917 года. А. С. Пушкин в письме Великому князю Михаилу написал: все Романовы – революционеры. Вряд ли это было правдой, не все… но по крайней мере каждый второй. В Турции не нашлось султана, который бы втащил отсталую страну на рельсы модернизации… в итоге уже к началу двадцатого века хищные соседи и мировые империи изрядно поживились за счет османских владений, а Первая мировая война империю добила. Россия же продолжила свое существование как империя – именно за счет раз за разом происходящих актов модернизации, порой с большой кровью, но происходящих. Кстати, турецкий Петр I появился – Ататюрк, но слишком поздно, и у него была не царская кровь, он был просто армейским полковником, отличившимся на войне.
Но Турция, всего лишь одна из стран, создавшаяся на обломках империи, все-таки сохранила определенные традиции. И одной из них было четкое социальное разделение. Преступники могли относиться только к райа – самой низкой социальной категории в империи, ниже были только зимми – то есть все, кто не мусульманин. Эту традицию сломал Султан. Не имея прочной поддержки в армии и не доверяя ни армии, ни спецслужбам, ни созданным при Ататюрке националистическим структурам «глубокого государства» – Серым волкам, контргерилье, – Султан был вынужден опираться в своей силовой политике на уголовные элементы. А уголовников хватало – Турция, к примеру, является главным поставщиком опия для фармацевтических нужд, и кто его знает, как ведется учет собранного с опийных полей молочка. Но помимо своих мафиози Султан начал активно привлекать в страну воров в законе. Азербайджан, Грузия, Украина, даже русские и чеченцы. Средняя Азия. В результате только в Стамбул за два с небольшим года переехало больше тридцати активных воров в законе. Они покупали недвижимость, на основании этого получали вид на жительство, покупали и основывали на свои кровавые и ворованные деньги бизнес, выводили сюда капиталы. Турецкая полиция порой демонстративно отказывалась расследовать разборки воров в законе, а спецслужбы – их негласно охраняли, оберегая от русских и чеченских ликвидаторов. В результате слава воровской столицы перешла от Ростова и Одессы к… Стамбулу. И даже те, кто уехал намного раньше в Испанию, к примеру, постепенно подтягивались к теплым водам Мраморного моря.
Хотя оно, кстати, не совсем теплое. Там проточная вода, течение сильное, и потому вода неожиданно холодная даже летом, никто не рискнет купаться.
А сегодня у воров в законе была свадьба.
Грузинский вор в законе из молодых, но принадлежащий к авторитетному клану, по имени Салик, влюбился в подзабытую немного звезду российской сцены, поп-диву по имени Эля Луканина. Эля как раз думала, чем ей заняться на покое, денег уже ощутимо не хватало, продавать московскую квартиру и переселяться обратно в Омск, откуда она была родом, не хотелось. А тут отдыхала на море, как раз и щедрый кавалер подкатил – на «Мерседесе», с охраной, да еще и по-русски разговаривает. Ну как тут устоять? Для воров же времена, когда вор вообще не должен был иметь семьи, ушли в прошлое, и женитьба на медийной персоне добавляла известности и респекта среди своих. Так что от помолвки до свадьбы проскакали всего за два месяца, невеста перед свадьбой приняла ислам. Вообще-то Салик уже был гражданином Турции, а Эля нет, и это не так-то просто и быстро – негражданке выйти замуж за гражданина, но и тут уважаемые люди постарались и сделали все за рекордно короткий срок, тем более что Элю помнили и в Турции, она не раз сюда с концертами приезжала. Сам Салик был из абхазского клана воров, но мусульманин. Таких в Грузии особо привечали, хотя и христианам не отказывали. Веротерпимость, однако…
И вот в означенный день караван «Мерседесов» торжественно проследовал к местному ЗАГСу, роль которого тут выполняло отделение полиции, жених сказал «да», невеста сказала «да», их расписали, потом поехали праздновать. Для начала был снят целиком на весь день роскошный французский ресторан «У Гойо» на высоком холме, дорога там такая плохая и узкая, что лучше подниматься туристическим фуникулером. Впрочем, это романтично.
Воры собрались все, кто смог, – почти два десятка, не считая пристяжи. Все относились к клану Арата, одного из самых влиятельных донов русской мафии, родившегося и выросшего в Баку. У него, кстати, подружка тоже была певицей, правда, из Баку она не прилетела – дела. Сам Арат в Баку не появлялся, там его ждал ордер на арест, а вражда его семьи с семьей Пашаевых, из которых происходила супруга нынешнего президента Азербайджана, намекала на то, что попадание в руки азербайджанского правосудия не сулит ничего хорошего. Так что Арат был один – уже пожилой, но все еще очень авторитетный, как никогда близкий после гибели Япончика и Деда Хасана к главной короне российского криминала – неофициальному титулу главы Братского круга.
Ему подлили вина в бокал, и он встал. Все вокруг мгновенно замолчали.
– Салик, друг… – сказал он.
Все молчали, лишь едва заметно поскрипывала струна канатки.
– Сам знаешь, жизнь наша – сегодня ты туз, а завтра… на голове картуз.
…
– Желаю тебе, Салик, чтоб кем бы ты ни был, по воле или на киче, чтобы твоя жена всегда тебя любила и ждала. Горько!
Все зааплодировали.
– А чтобы было где ждать, прими от братвы подарок…
Двое из «шестерок» поднесли большой поднос, на нем были ключи от нового кондо площадью триста квадратов в деловом районе…
После того как все подарки от братвы в целом и личные были передарены, а французские лакомства съедены – кормили тут, кстати, дорого, но не сказать, что вкусно, – началась небольшая танцевальная программа, ради которой из Абхазии привезли музыкантов, поющих на абхазском языке. Арат же заметил неприметного господина лет пятидесяти, с усами, в черных очках, седого. Выругался про себя – этот тип обладал даром появляться неизвестно откуда и пропадать неизвестно куда.
Заметил и один из охранников.
– Журналист? Пошли…
– Стоять…
Арат катнул желваки.
– За мной не ходить, ясно?
Двое – Арат и этот господин – сели в кабинку фуникулера, который был остановлен и туристов не поднимал. Кабина стояла наверху, больше в ней, кроме этих двоих, никого не было…
Когда они только сели, тишину разорвали выстрелы из пистолета, раз шесть стреляли. Арат про себя выругался… хрен на блюде, а не люди. Совсем нормально не могут. Арат видел будущее русской мафии подобно сицилийской Коза Ностре, с беспрекословным подчинением, с внешней респектабельностью, со зловещим спокойствием. А тут…
– Гуляете? – не преминул поддеть незваный гость.
– Что вам надо? – грубо ответил Арат. – У нас праздник, друг женится. Подождать не может?
– Султана, – разговор шел на русском, которым этот господин владел на приличном уровне, так как одно время работал в посольстве в Москве, – интересует, что происходит в арабской части. Что за перестрелки, что за убийства? Когда мы договаривались, вы гарантировали, что ничего подобного не будет. Это плохо для туристического потока.
Арат скрипнул зубами.
– У нас в последнее время все больше туристического потока идет с юга. Когда мы договаривались, такого и в помине не было. Я, что ли, всю эту блатоту отмороженную в страну пускаю? Все со стволами, на понятия они болт забили!
– Простите? – собеседник к такому русскому не был готов.
– На правила им плевать, говорю, – зло сказал Арат, – на ваши, на мои, на любые. Зачем их пускаете в страну? Зачем не пропускаете дальше в Европу, зачем строите лагеря? Неужели непонятно, что они, как мужики, землю пахать тут не будут!
– Это политическое решение. ЕС платит деньги за лагеря.
– Ну так перекройте их, чтобы никто не выходил оттуда. Пусть ЕС туда бациллу привозит, кормит их, как в зоне. Или, извините, есть как есть. У вас получается как тюрьма, но двери настежь, зэка сами за хлебом ходят.
– Это ваша зона ответственности.
– Так я и не отказываюсь! Только чистыми в яме с дерьмом быть не получается. И кстати, я плачу? Плачу. Люди мои платят? Платят. На выборы мы всех кого могли – подобрали. А в обратку что? Аэропорт построили – нам контракты дали? Хоть один? Нет! Сейчас канал будет строиться, а где наша доля?!
…
– Короче, наверх передай, как там у вас… мы от своих обязаловок не отказываемся, что должны – сделаем. Но и нам долю заложите. Иначе никаких…
Кабинка качнулась, когда Арат резко встал, чтобы выйти.
– Пустить за ним хвост? – спросил начальник его охраны, когда вор вернулся.
Вор сплюнул.
– Сгинь с глаз, дурак…
В ресторане праздновали недолго, потому что делать там особо было нечего… пафосное место, туда туристы ходят, потому что очень хороший вид – и больше ничего. Начали спускаться вниз, к машинам, поехали на берег – там уже был заказан большой теплоход, чтобы доставить всех участников торжества на Мраморное море, на остров Олекей, один из самых любимых жителями Стамбула островов для внутреннего туризма. Остров был известен еще с давних времен, там были летние дачи приближенных к султану и его двору. Эта архитектура сохранилась там и сейчас, а кроме того, на острове были запрещены автомобили и все перевозки были либо дрожками и каретами, либо бери напрокат велосипед. Многие турки ездили туда каждые выходные, воры, конечно же, сняли весь остров на все выходные целиком, чтобы еще раз плюнуть в лицо людям. Воры оставались ворами, где бы они ни жили.
На пристани разгружались под присмотром полиции – то ли присмотр, то ли конвой. К Арату подошел Бесо, тбилисский законник, вынужденный уехать, потому что в Грузии его ждал срок просто за то, что он вор в законе. Грузия, кстати, единственная из всех постсоветских стран официально, на уровне законодательства признала проблему существования воров в законе, не стала делать вид, что этого нет, – и определила меры борьбы с этим злом. Впервые в законодательстве были названы своими именами и получили толкование термины «вор в законе», «сходка», «разборка», за каждое из этих действий было определено наказание, наказание установили и для простых граждан, обращающихся к вору в законе для решения своих проблем. В итоге в короткий срок воров на воле в Грузии не осталось, все перебрались в более теплые и более лояльные страны.
– Я видел, к тебе подходили?
Арат сплюнул в Босфор.
– И что?
– Ко мне тоже подошли.
– Кто?
Бесо пожал плечами.
– Какие-то бородатые. Через клуб на меня вышли. Говорят вежливо.
– И что говорят?
Бесо понизил голос:
– Аджария и Абхазия всегда под турками были, а сейчас что?
…
– Если мы так же думаем, мы и будем главными. Если правильный выбор сделаем.
Арат резко повернулся к Бесо, тот даже шаг назад сделал.
– Бесик. Ты меня знаешь, я шепота за спиной не потерплю.
– Да погоди ты. Подумай, мы всегда были главными по движению. А сейчас мы кто? Нас с собственной земли выкинули! Надо всем вместе быть, они за свою нацию – а мы за свою. Надо свою страну делать, а не в чужой жить. Они помогут.
– Помолчи!
…
– Сходняк был? Был. Решили? Решили. Куда ты лезешь? Все молчат, а ты лезешь?
Бесик принужденно улыбнулся.
– Вопросов нет, Арат, я так им и сказал – не тема. Но ты все же подумай. И хорошо подумай…
Думай не думай…
Примерно в это же время «Мерседес» с гражданскими номерами катил по авеню Кеннеди – прибрежное шоссе в европейской части. За рулем был тот человек, который встречался с Аратом. Он имел личный выход на Султана, в прошлом исполнял роль тайного казначея партии, а сейчас был тайным советником Султана и выполнял наиболее щекотливые его задания.
Его звали Тургут-эфенди. Его отец был диссидентом, он был ранен во время событий 1977 года, у него у самого был диплом Института дружбы народов в Москве – его туда приняли как сына видного деятеля международного коммунистического движения. Сам же Тургут-эфенди из молодого коммуниста превратился в манипулятора и профессионального лжеца. И мафиози. Именно он выдвинул концепцию использования мафиозных структур постсоветского пространства для нелегального контроля Кавказа и самой Москвы, именно он благодаря знанию русского языка и русских реалий договаривался с ворами в законе, именно он принимал от них грязные, полученные от рэкета и наркоторговли деньги в обмен на государственные контракты и общее покровительство. За счет этого он решал две задачи – поправлял благосостояние семьи, сильно подорванное отцом-коммунистом, и делался незаменимым в тайном штабе Султана, потому что незаменимыми были все, кто мог собрать деньги на политику. Много и быстро. Политика есть политика, и победы Султана на выборах обеспечивались в основном такими вот деньгами, притом что международные фонды и крупный турецкий бизнес были настроены проамерикански и денег Султану не давали. Но тем было хуже для них, ибо, чем меньше крупный бизнес давал денег Султану, тем меньше он прислушивался к нему. Выступая на митингах в бедных кварталах, он уже в открытую называл крупный бизнес кровопийцами и намекал на то, что скоро все изменится.
И каждый понимал – как.
Сейчас Тургут-эфенди понимал, что они бегут по лезвию ножа и стоит только остановиться или пошатнуться – и всё. Московское образование давало ему возможность объективно оценивать реальность: США уже не верят Турции и идут с ней на открытый конфликт. Но без США турецкой экономики не будет, и роста на семь-десять процентов в год, как привыкли люди, тоже не будет. А если его не будет, то люди вспомнят, что говорил Султан про олигархов и их богатства, и призовут его к ответу. И тогда придется решать – туда или сюда. В Турции исторически сложилось так, что казна пополнялась за счет того, что конфисковывали богатства тогдашних олигархов, а их самих под надуманным предлогом отправляли или в тюрьму, или на виселицу. Исторический опыт живуч, и вся та стамбульская улица, вся чернь – она ждет повторения подобного. Выходить из кризиса за счет своего и так тощего кошелька она не позволит – все снесет.
А с другой стороны – Китай, Россия, с которыми нельзя дружить, если ты хочешь дружить с США, тайные сделки с Ираном, с которым тоже нельзя дружить, но и не дружить тоже не получается, испорченные отношения с Израилем, на налаживание которых в свое время потратили много сил, никак не прекращающаяся война на границе – в Сирии, война внутри страны, в Курдистане, падение экономики… и ты от всего этого бежишь… но не можешь убежать – как во сне.
На перекрестке «Мерседес» начал догонять мотоцикл с двумя пассажирами в черных глухих шлемах. Обычно турки ездят на недорогих, примитивных японских мотоциклах, которые или собраны на месте, или импортированы из Пакистана или Бангладеш, но этот был дорогой, купленный наверняка в мотосалоне в европейской части – там продают такие. На следующем перекрестке мотоцикл стал рядом с «Мерседесом», и пассажир быстро достал и установил на дверь «Мерседеса» что-то вроде детской юлы, примагнитившейся к стальной поверхности с сочным глухим звуком. Тургут-эфенди ничего не заметил – он лишь услышал рокот высокооборотного мотора, увидел рванувшуюся вперед черную молнию, а в следующую секунду накладной кумулятивный заряд взорвался, разорвав его пополам.
Арат, хоть и отбрил назойливого и недалекого Бесика, не мог не думать о том, о чем он сказал.
Воры, хоть у них и было в «понятиях», что вор не должен сотрудничать с властями, но сотрудничали и еще как. Даже в ГУЛАГе воры всегда были опорой администрации в борьбе с политзаключенными. Деда Хасана обвиняли в сотрудничестве с администрацией, что не помешало ему занять высшую ступень в иерархии – в его ресторане «Старый фаэтон» буквально решалась судьба криминального мира.
Политика вмешалась и в их жизнь, их буквально вышвырнули из страны. Но сейчас… Арат кожей чувствовал всю опасность того положения, в котором они сейчас находились.
В чужой стране и меж двумя огнями, меж националистами с одной стороны и исламскими экстремистами – с другой. Каждая из сторон не прочь заполучить их на свою сторону, но любая и будет мстить, если они выберут другую. И мстить жестоко…
Ветер бил в лицо – день был непривычно хмурый, холодный для осени.
Арат посмотрел вниз – на носу столпились гости, невеста пыталась повторить фото как в «Титанике». Ржала, как кобыла.
Арат вдруг не на шутку разозлился на нее – дура! И Салик – дурак, б… слюни распустил. Ее, наверное, во всех саунах Москвы драли, так наверх, на сцену и пробилась. А теперь выделывается… корова драная.
И сама свадьба эта… какого хрена ее сейчас затеяли, другого времени не нашли. Козлы. Все – козлы…
Пароход – такой же, как ходят по Босфору, только топливные баки побольше, – вдруг вздрогнул, как будто напоролся на что-то в глубине. Арат успел уцепиться за поручень – иначе бы полетел на палубу.
Какого… 
Арат посмотрел на нос – невеста, похоже, выпала, кто-то сбрасывал пиджак, чтобы прыгать за ней, Салик, который не умел плавать, метался у борта. Придурки…
И экипаж – придурки, надо же на мель напороться. Надо пойти, хоть морду набить, напрягу сбросить…
Но пароход уже начал крениться, зарываясь носом в мелкую злую волну, на палубе появились охранники, которые оставили шефа одного – и Арат понял, что дело дрянь…
С криками и матом, размахивая пистолетами, как пираты, спустили шлюпки. Для тех, кому не было места в шлюпках, имелись спасательные жилеты. Места в шлюпках было мало, но это, в конце концов, не Средиземное море и не Северное, и спасатели точно появятся быстро…
– Шеф… сюда…
Арат сел в шлюпку одним из первых. Оперся о борт… шлюпка… точнее, оранжевый, надувной спасательный плот раскачивался, принимая все новых и новых пострадавших.
– Всё! Всё, б…, места нет!
Один из охранников выстрелил несколько раз, отгоняя желающих, с силой оттолкнулся от уходящего в воду борта парохода. Все, п… ц.
– П… ц, – оказавшийся с Аратом в одной лодке вор в законе по кличке Герман достал телефон, – и телефон тут не ловит. Скатались на острова, б… – Тут он посмотрел в иллюминатор и радостно заорал: – О, а вон черт какой-то валит. Ща нас на буксир возьмет…
Арат выглянул, увидел стремительно приближающийся катер, людей с автоматами на нем и, пока никто не чухнул, – сбросил спасжилет и вывалился с другой стороны спасплота в холодную воду…
Как поймали…
Нет, б…, как все-таки красиво поймали…
Надо было башкой думать – в «Крестном отце‐3» это было, когда всех убили на свадьбе. Все это смотрели, но ведь никому и в голову не пришло… глупцы. Все в одном месте собрались…
Идиоты.
Но думая свою думу, вор плыл вперед, до кругов перед глазами придерживая дыхание и сильно отталкиваясь руками и ногами. Он хоть и не русский, но полдетства провел в России, в отличие от своих соплеменников плавал как рыба.
Сзади в воду погружалось что-то тяжелое, огромное, и пули, когда ударяли в воду, оставляли в ней красивые, как самолетные в небе, следы. Но он плыл и плыл, удаляясь от творящегося за спиной кошмара и твердо уверенный в том, что ему сфартит, как фартило всегда.
Как же так… как они купились.
В голове мутилось… надо хлебнуть воздуха… легкие уже рвутся.
Последней мыслью, обжегшей Арата как удар током, была мысль о том, что он не видел на пароходе Бесика. Бесик был на причале, говорил с ним, но на пароход не сел.
Крыса!
Толкнувшись руками, вор всплыл на поверхность, чтобы глотнуть воздуха, и в этот момент ему в затылок попала пуля.

21 сентября 2020 года
Принцевы острова, остров Иассыада
База ВМФ Турции

Морской ветер бил в лицо, шевелил толстую полиэтиленовую пленку, которой накрывали трупы – их было много, чтобы пленку не унесло ветром, ее приваливали найденными тут же камнями, но не хватало и камней…
– Дай сигарету.
Криминальный комиссар Назим Хикмет, взяв у подчиненного сигарету и зажигалку, отвернулся спиной к ветру, чтобы закурить. Он не курил уже несколько лет, бросил еще в Европе – в Турции курят все, ну или почти все, но в Европе так не принято, и он бросил. Теперь, когда он видел то, что он видел, сдержать желание закурить он не смог.
Взрыв в Фамагусте, о котором прогремело во всех теленовостях. Теперь еще и это.
Трупы сначала свозили на причал Бостанджи, но когда стало понятно, с чем они имеют дело, по телефону последовала команда вывозить трупы из Стамбула. Уже собирались журналисты… информация по городу распространялась подобно лесному пожару. Реквизировали теплоход и на нем перевезли трупы на военно-морской причал острова Иассыада. Здесь после переворота 1980 года на военно-морской базе заседал военный трибунал, выносивший смертные приговоры. Приводили их в исполнение в другом месте…
– Эфенди комиссар?
Это был инспектор Гюле. Выглядел он неважно – добирался сюда не на теплоходе, а на небольшой лодке, и его сильно укачало.
– С фрегата передают, еще два тела выловили. Но один, кажется, просто утопленник.
– Хорошо, – равнодушно ответил комиссар.
– Везут сюда… Ветер усиливается, эфенди комиссар. Вертолеты так работать не смогут.
– Да…
– И еще. Суперинтендант Гуль едет сюда.
– Хорошо…
Поняв, что от шефа ничего не добьешься, Гюле отошел.
Сигарета погасла. Второй раз прикуривать не хотелось – комиссар с проклятьем растоптал недокуренную сигарету на пирсе.
Суперинтендант прибыл на полицейском катере, вместе с ним было еще несколько человек – в том числе гражданские, из мэрии, кажется. Прошелся мимо тел, поманил комиссара, они отошли в сторону.
– Что здесь произошло? – Ветер усиливался, унося окончания слов.
– Бойня, – просто ответил комиссар, – русские и грузинские воры в законе праздновали свадьбу. Арендовали теплоход и отправились на Бургазаду, продолжить празднование. Дальше, похоже, произошла либо катастрофа парома, либо его подорвали, что вероятнее всего. Во время спасательной операции появились лодки с автоматчиками и сделали свое дело.
– Сколько погибших?
Комиссар покачал головой.
– Течение сильное. Корабли ВМФ и береговая охрана появились не сразу, а у нас сил не хватает, чтобы проводить спасательные операции. Пока пятьдесят семь, недавно выловили еще двоих. Но теплоход был полон, значит, там было не менее двухсот человек, не считая команды. Выловили живыми троих, они в шоке. Отправили в больницу.
Гуль тоже достал сигарету.
– Зажигалка есть?
Комиссар отрицательно мотнул головой.
– Как думаешь, кто это? Может, это месть за Фамагусту?
Комиссар снова отрицательно покачал головой.
– Такую акцию не организовать за два дня. Эта бойня готовилась не один месяц. Кроме того, какой смысл мстить ворам за деятельность государства?
– Тогда кто?
– Скорее всего, сирийцы, – сказал комиссар, – у них достаточно исполнителей, способных на такое, и они достаточно жестоки. Сейчас они занимают в Стамбуле подчиненное положение, поскольку появились, когда рынок был уже поделен. Но с гибелью воров освободится ниша, и они ее займут. Проституция, наркотики, рэкет. Потом их уберет следующий, кто захочет взобраться на трон. Ну а пока не повезло русским.
Суперинтендант кивнул:
– Туда им и дорога.
– Эфенди, я бы не радовался этому.
– Почему?
– Русские, какими бы они ни были, по крайней мере пытались казаться бизнесменами и вести бизнес. Эти же прошли войну, они готовы на все. В том числе на массовое убийство, как показала эта история. Если не обезвредить их, пока они не стали достаточно сильны – они зальют кровью весь Стамбул.
– Не переживайте.
Суперинтендант с покровительственным видом похлопал комиссара по плечу и пошел к лодкам…

21 сентября 2020 года
Стамбул, Турция

Что касается меня, то я узнал о произошедшем утром следующего дня.
Меня выпустили, ночь я провел в случайно выбранном хостеле – решил, что это самое безопасное скопление людей. Хостел был полон – шведы, немцы, итальянцы каждый вечер готовили свое национальное блюдо из того, что тут было, угощали всех. Пели песни. В каком-то смысле и я отмяк в компании этих веселых и беззаботных молодых парней и девчат, приехавших посмотреть Стамбул, пока лира так дешево стоит. Я был старше их лет на двадцать, а в душе – на тысячелетие…
Утром – я ненадолго включил телефон – пришло сообщение от Кямрана, что надо срочно переговорить. Я перезвонил ему – с другого телефона и из другого места. Договорились встретиться в азиатской части, на приморской трассе, ведущей к Трапезунду и дальше – на Кавказ.
Я приехал на место первым – это была заправка для грузовиков, большая, и еще тут оборотная станция для городских автобусов была, конец пути. Присмотрелся… ничего не заметил, но в одиночку ничего и не заметишь…
Кямран был на своем «БМВ» – один. С удивлением я заметил у него в машине две объемистые спортивные сумки.
– Салам, брат.
– Салам.
Мы обнялись. Дело было на стоянке торгового центра, мимо нас шли посетители, туда с деньгами, обратно – без.
– Я закрыл офис, – без предисловий сказал Кямран, – сейчас еду в Грузию. Меня две недели как минимум не будет.
Я удивился.
– Без ножа ведь режешь. Знаешь, что у меня проблемы – кому работать?
Кямран изменился в лице.
– Ты что, не знаешь?
Кольнуло.
– Что – не знаю?
– Вчера воров с пристяжью постреляли. В мясо. Они, говорят, на пароходе были – пароход взорвали, а кто выплыть пытался, из автоматов. Бойня настоящая была. Это так уже и говорят – бойня.
Я присвистнул.
– Ни хрена себе. И чего? Много?
– Да все. Все!
Я как-то не поверил. Как-то не укладывалось в голове это «все».
– Ну а мы-то тут при чем? Ты, что ли, при делах? Я – нет.
Кямран покачал головой.
– Не, на фиг. Сейчас разборы пойдут, а мне на фиг не надо, чтобы меня подтянули. Я за чужое бухло своим похмельем платить не собираюсь. Лучше уехать от греха, потому что к нашим ко всем вопросы могут быть. И тебе лучше ноги сделать. Пока не подтянули.
– Тянуть задолбаются…
– Ну как знаешь. Мое дело сказать.
– Удачи.
– И тебе.
Кямран хотел уйти, но остановился.
– Знаешь… у нас с чужими не принято работать, кинут. Жузы, семьи, все такое. Я потому из Астаны уехал, дышать там нечем. Но с тобой мы… нормально работали. Нормально. Если будут проблемы, приезжай в Астану, найдешь меня. Мой дом – твой дом, как брата приму.
Я засмеялся.
– Ты чего, Кямран, прощаемся, что ли? Еще поработаем.
Кямран покачал головой.
– Не знаю. Раньше в Астане дышать было нечем… а теперь и тут. Не будет тут нормальной жизни, брат. Не будет, чувствую. Надо в Америку ехать.
– Еще поработаем…
Кямран только махнул рукой и направился к машине.
Я оставался один. Больше у меня ни одного человека, которого я без задней мысли мог бы назвать своим другом, в этом городе не было.

22 сентября 2020 года
Стамбул, Турция

Телефонный звонок разбудил его, подобно звонку будильника, выбросил из спокойного мира снов обратно в жизнь, в жестокую и беспощадную жизнь. Он спал прямо на своем рабочем месте, навалившись на стол… когда телефон вырвал его из сна, он несколько секунд недоуменно смотрел на него, словно размышляя, как тот посмел его разбудить, потом взял трубку.
– Да, алло.
– Назим? Почему не отвечаешь?
Он узнал голос секретарши Гуля.
– Извини, Сания, задумался. Что-то случилось?
– Суперинтендант ждет тебя, немедленно.
В кабинете у Гуля никого не было, кроме него самого. Перед ним на том месте, где были бумаги, стоял поднос с кофе.
– Угощайся.
– Спасибо, эфенди…
Комиссар налил себе в небольшую чашечку немилосердно крепкого кофе, проглотил, не обращая внимания на то, что это почти кипяток. Прояснилось.
– Что планируешь предпринимать по тому делу в проливе?
Комиссар кивнул.
– Назначим трассологическую экспертизу по оружию, посмотрим, не светилось ли оно где. Я планирую найти для начала катер – судя по всему, он был один. Откуда он, кто его брал, как расплачивались – или угнали. Посмотрим… мне нужно будет содействие Министерства обороны относительно снимков. Если сумеем установить, откуда катер, попробуем взять распечатки с телефонных вышек всего этого района и посмотрим, нет ли совпадений с криминальными базами данных. Нам нужно имя – хотя бы одно. Как только у нас будет имя, можно будет работать дальше.
Суперинтендант взял кофейник и подлил комиссару кофе – по меркам этикета это было выражение уважения к собеседнику, тем более если кофе подливает старший по званию.
– Я дам вам наводку, Назим. Это чеченская организация.
Комиссар удивился.
– Чеченцы?! Эфенди, это вряд ли. Чеченцы здесь находятся не меньше, чем русские, и они всегда, пусть и не без проблем, находили общий язык. Чеченцам ни к чему устраивать такую бойню, им вряд ли интересен криминальный передел всего Стамбула. Они имеют достаточную долю во всех делах и при переделе могут только потерять ее.
Суперинтендант откинулся назад в своем кресле.
– Утром я разговаривал с Анкарой, с министерством. У них есть данные, каких нет у нас. Это чеченская организация. Начинайте ее разрабатывать. Нам нужно быстрое и показательное правосудие, чтобы жители Стамбула могли ложиться спать спокойно, зная, что им ничего не угрожает…
Вернувшись, комиссар затребовал досье на чеченскую организацию и отправил Гуля, который тоже не спал, на центральный адресный стол, чтобы там, не привлекая внимания, добыть последние адресные данные по лидерам чеченской общины и их пристяжи.
Сам же он открыл досье.
Чеченская община появилась в Турции еще в середине XIX века, просто чеченцев звали черкесами, как и любых кавказцев. Русские согнали их с родных мест, когда завоевывали Кавказ, а султан, который был защитником веры и всех правоверных, приютил их. Вторая волна миграции была в девяностые, по результатам двух новых кавказских войн. В Стамбуле жила община чеченцев, которые принципиально вот уже почти двадцать лет отказывались получать турецкое гражданство, считая себя гражданами несуществующей Ичкерии. Это заслуживало бы уважение, если бы не склонность чеченцев к криминалу. Эта проблема не стояла перед турецким государством в полный рост лишь потому, что чеченцы обычно в Турции надолго не задерживались, уезжали либо в Европу, либо в США, особенно молодежь.
Но они действительно могли бы сотворить такое – арендовать или угнать катер, взять несколько автоматов, и…
Если бы в этом во всем был какой-то для них смысл.
Какой им смысл это делать? Какой смысл им делать это сейчас? Почему именно сейчас им потребовалось развязывать бойню русских? На что они рассчитывали?
– Разрешите, эфенди.
В дверь протиснулся инспектор Адам Озкан, он был такой огромный, что с трудом проходил в дверь.
– Да, что там у тебя?
– Список гостей со свадьбы. Не обязательно полный, но…
– Где взял?
– Невеста обратилась в свадебное агентство. Не факт, что все были на том теплоходе, но…
…
– Двести пятнадцать человек.
Живыми выловили троих. 
– Список у тебя?
– Да, эфенди.
Комиссар бегло просмотрел список, ногтем подчеркнул три фамилии.
Лидеры чеченской общины. Были приглашены на свадьбу и, скорее всего, были на этом корабле. Конечно, если выяснится, что они все трое под разными предлогами не пошли на свадьбу… это будет как признание вины.
Но что-то подсказывало комиссару, что они там были.
Версия о виновности чеченцев сыпалась на глазах.
– Адам, посмотри сюда. Отправляйся и выясни, живы ли эти трое.
– Да, эфенди.
Комиссар решился:
– А если они живы… тогда вот что. Запроси у телефонных компаний распечатки абонентов… все прибрежные вышки. Вчера… первая половина дня. Скажем, с девяти и до… часа дня.
– Эфенди, это же сотни тысяч фамилий.
– Плевать. И… никому не говори, что ты делаешь и зачем. Понял?
Раскрытие преступлений сейчас – это не гениальные озарения, это, скорее, работа с большими массивами данных.
Все мы оставляем следы. У каждого из нас есть мобильный телефон, мы звоним с него, отправляем СМС, делаем селфи, чекинимся в разных местах, выходим в социальные сети. Сейчас на многих зданиях есть камеры наружного наблюдения, потому что это дешево и этого требуют страховые компании. За дорогами постоянно следят камеры, они регулируют трафик, отслеживают нарушения правил дорожного движения и выписывают штрафы, просто следят за потоком. Каждый из нас в день несколько десятков раз попадает в поле зрения разных средств слежения и контроля, часто сам не зная об этом. И мало кто знает, как избежать засветок или хотя бы свести их к минимуму.
И потому сегодня лучший друг сыщика – это не напарник и полицейская ищейка, а компьютер с базами данных и средствами обработки изображений, позволяющими по нечеткому снимку составить фоторобот подозреваемого. В Турции работа полиции облегчалась еще и жестким контролем за оборотом мобильных телефонов и СИМ-карт.
Все операторы в порядке служебного обмена с полицией предоставили данные по интересующим полицию вышкам и промежутку времени, после чего огромный массив данных загрузили на сервер и начали прогонять через различные фильтры. Комиссар для начала исключил женщин, посчитав, что террористами могли быть только мужчины. Потом он исключил и всех, кто моложе шестнадцати и старше шестидесяти лет. Сократившуюся базу данных стали сверять с базами данных на радикальных исламистов, ранее судимых, членов этнических ОПГ и так далее. Каждые двадцать минут комиссар забирал список имен с временем, местом, номером мобильного и ссылкой на файл с криминальной биографией.
– Вот этот, эфенди суперинтендант.
Комиссар подчеркнул одно имя в списке, который отпечатал для старшего суперинтенданта Гуля. На улице стемнело, день стремительно шел к концу.
– Вахид Захар. Тридцать семь лет, уроженец Стамбула. Вся семья радикальные исламисты, отец сидел за запрещенную политическую деятельность. В семнадцать лет покинул Турцию, предположительно прошел курс обучения в медресе при Красной мечети, в Исламабаде. Предположительно связан с ДАЕШ, есть свидетельства его контактов с ними. В две тысячи одиннадцатом отметился в Каире, дальше – Сирия. Вернулся в Турцию в две тысячи шестнадцатом. Полицейское наблюдение снято в семнадцатом за недостатком средств. Согласно опросам соседей, ведет себя тихо, ходит в мечеть, работает в автомастерской. Семьи нет. Свидетельств того, что он по-прежнему радикально настроен, – тоже.
– Я как-то связи не вижу.
– На телефон Захара поступил входящий звонок. Оператор «Тюркселл», вышка в районе пристани Кабаташ, откуда отправлялся теплоход с русскими ворами. Время совпадает с датой отправки теплохода. Сам Захар находился в районе пристани Бостанджи, сразу после получения звонка он отключил телефон. И до сих пор его не включил, возможно, даже выбросил.
…
– Кто-то, кто находился на пристани Кабаташ, проследил за отправлением теплохода и позвонил Захару – теплоход отошел. Захар находился в районе пристани Бостанджи, скорее всего, именно оттуда отправился катер с убийцами. Маршрут теплохода примерно известен, достаточно знать, на какой остров он идет. Они перехватили теплоход и сделали свое дело. Кстати, человек, звонивший с пристани Кабаташ, больше на связь не выходил, телефон недоступен, скорее всего, он выбросил его в воду сразу после разговора. Зарегистрирован телефон на умершего, умер полгода назад. Сейчас мы проверяем все звонки на оба номера, а также всех абонентов, которые находились на одной и той же вышке сотовой связи одновременно с Захаром. Если они проявили неосторожность – мы их засечем. Также я отдал приказ собрать все видео с дорожных камер и камер наблюдения в этом районе, проверим все машины, шедшие в район пристани Бостанджи. Посмотрим, что удастся добыть.
– Захар не чеченец, – сказал суперинтендант.
– Но он мог быть связан с чеченцами. – Комиссар был готов к этому вопросу. – Среди лиц, подозреваемых в запрещенной деятельности, очень много чеченцев. Они почти все не только занимаются криминальной деятельностью, но и радикально настроены.
– Вы меня не поняли, комиссар.
…
– Я хочу, чтобы вы подготовили облаву на чеченский клан. Надо накрыть всех разом, привлечь жандармерию, накрыть все их притоны, все клубы, все места, где они торгуют наркотиками. Всех разом рассадить по камерам, потом будем разбираться, кто куда. Нам нужны быстрые действия, комиссар, чтобы люди могли спать спокойно по ночам, а Анкара больше не задавала мне вопросов относительно того, что происходит в городе. Я удивлен, что вы до сих пор не подготовили такую операцию, комиссар.
Комиссар вдруг кое-что понял, отчего захолодело в душе. Но ответил он бодро, как и положено отвечать начальнику.
– Так точно, я сейчас же этим займусь.
Суперинтендант какое-то время щупал его колючим, недобрым взглядом, но на лице комиссара ничего не было, кроме преданности и готовности выполнить любой приказ.
– Идите, комиссар. Я удивлен вашей медлительностью по этому делу.
Сев в машину на улице, комиссар задумался. Кто-то хочет назначить чеченцев виновными в массовом убийстве и закрыть это дело.
Кто?
И почему?

23 сентября 2020 года
Маслак, Турция

Следующий день комиссар посвятил поспешной разработке и проведению массовой, на весь город облаве на чеченских криминальных лидеров.
Впервые за все время службы ему предоставили без возражений все ресурсы, какие он запросил. Жандармов, мобильные группы полиции, группы захвата – даже вертолет. По приказу сверху было решено реализовать всю оперативную информацию, которая на данный момент была без разбора. Греби всех, а там разберемся.
Поскольку в городе просто не было места, чтобы разместить и допросить всех задержанных, штабом операции сделали бывшую военную базу в Маслаке, сейчас переданную под региональное командование жандармерии. С вечера, как только начались облавы и аресты, база гудела как потревоженный улей – постоянно въезжали военные грузовики и гражданские автобусы с занавешенными окнами, задержанных выгоняли и в произвольном порядке распределяли в один из десяти загонов – просто место на плацу, окруженное колючей проволокой и жандармами с оружием. Там им приказывали сесть и не шевелиться, кто отказывался, били, порой до полусмерти. Как только подходила очередь, выдергивали на допрос, устанавливали личность, снимали отпечатки пальцев…
Ответы были почти всегда однотипные – не знаю, не помню, не видел, просто мимо проходил – и так далее. Турки обычно боялись своей власти, но они же и любили ее. Чеченцы боялись и ненавидели.
Комиссар и несколько других офицеров осуществляли общее руководство и подбивали результаты. Какие-то результаты были – кого-то взяли с нелегальным стволом на кармане, кого-то с травкой или кокаином, у кого-то был просрочен вид на жительство, но понятно, никого ни на чем серьезном не взяли, и никто в массовом убийстве не признался. Более того, не взяли и никого из действительно крупных авторитетов чеченской диаспоры – никого на месте не было. Все успели уйти, не исключено, что кто-то их предупредил.
– Мы отобрали телефоны у трех чеченцев, которые были либо в районе пристани Кабаташ, либо в районе пристани Бостанджи, – докладывал инспектор Адам Озкан, – но ни один из них не дал признательных показаний, и ни на одного из них у нас ничего нет. Прикажете продолжать?
– Да, продолжайте. – Комиссар мрачно смотрел на лес, окружающий базу. У него было скверное чувство, что он делает работу просто так, для галочки. Это было нетерпимо для него, в Германии он научился добросовестности.
– Теперь по второму вашему поручению. Я снял информацию с камер контроля дорожного движения в азиатской части города, также на подъездах к пристаням Бостанджи и Кабаташ. Потом сравнил с базой данных машин в розыске и наложил на местоположение подозрительных сотовых телефонов.
– И?
– Восемь полных совпадений, эфенди комиссар.
Всего.
Комиссар достал свой телефон.
– Закачай мне. Посмотрю на досуге…
Их высветило фарами – как оказалось, на территорию лагеря заходил военный конвой…
Как уже было сказано, между полицейскими и военными отношения в Турции были сильно напряженными.
Появившиеся военные начали ставить свою охрану около спешно собранных блоков – огражденных мест для временного содержания задержанных. Комиссар подошел, показал свое удостоверение ближайшему солдату. Это не произвело на него никакого впечатления, но он, по крайней мере, показал на старшего по званию.
Старший по званию – офицер в свитере, без знаков различия – распоряжался как у себя дома. Вместе с ним всегда были два стрелка с оружием наготове, значит, из курдских горных районов, там ходят именно так…
– Что происходит? – спросил комиссар.
– Это не ваше дело. Приготовьте первый блок к погрузке!
– Что значит не мое дело? Я комиссар полиции.
– Это военная база.
– Это наша операция.
– Не мешайте…
Комиссар заступил офицеру дорогу. Мехметчики с угрожающим видом надвинулись на него.
– Только попробуйте…
Офицер сделал своим знак отойти.
– У меня приказ.
– У меня тоже.
– Мой приказ отдан высшей инстанцией. Свяжитесь с вашим начальством, они подтвердят.
Комиссар понял, что это правда.
– В чем заключается приказ?
– Этих людей здесь быть не должно.
– Но куда вы их перевозите?
– В особое место. На побережье.
– Мне нужен будет к ним доступ.
– Обратитесь к начальству. Думаю, вам дадут.
– А что будет с этими людьми?
Офицер в свитере пожал плечами.
– Не знаю. Может, Путин заберет.
…
– Комиссар, я знаю, что вы делаете свое дело. Но у меня приказ, и не советую проверять, на что я пойду, чтобы его выполнить. Уйдите с дороги.
Комиссар шагнул в сторону…
Пока он шел к своей машине, он думал.
История рождения Турции – это история резни. Геноцид 1915 года – самый крупный и известный, но далеко не единственный кровавый эпизод рождения страны. Одна только история Измира, который имеет и другое название, Смирна, – чего стоит. По мирному договору эти территории отходили грекам, но греческая армия не смогла удержать город. Эвакуируясь, они забрали все корабли, которые были в городе. Ворвавшаяся в город армия под командованием Ататюрка устроила геноцид, вырезав все христианское население города…
Он понимал, что это история и от нее никуда не уйти. Как никуда не уйти от своей истории Германии, в которой он учился полицейскому ремеслу, а в ней происходили и более страшные вещи. Вот только Германия признает совершенные ею злодеяния и не пытается их отрицать. Изучает их. Извлекает уроки.
И, конечно же, не повторяет.
А вот они…
Похоже, они так никогда ничему и не научатся.
Но что делать ему…
В лихорадочном размышлении он подошел к машине и вдруг понял, что он должен сделать…
С этого момента его движения стали опасно целеустремленными. Прикрываясь машиной, он достал телефон, незаметно для всех включил камеру и сделал несколько снимков. Машины, клетки, люди…
На окраине Стамбула он остановился на обочине и сделал тайник в остове рекламного щита. Поехал дальше…
Недалеко от дома у него был тайник, в котором хранились несколько украденных сотовых телефонов, чистых. Он взял один, сменил аккумулятор, прикрыл носовую трубку платком. Набрал номер…
Ответили не сразу.
– Алло. Говорите.
– Это Кемаль Асатрян?
– Да, кто это?
– Вы меня не знаете.
– Я вешаю трубку.
– Подождите. Хотите знать, кто задержал всех чеченцев и что с ними сталось?
– Допустим, – после заминки ответила трубка.
– Поезжайте по дороге на Хайдарпашу. Примерно на седьмом километре увидите справа здание кафе, розовое такое, и рядом с ним рекламный стенд, на нем сейчас реклама автомобилей «Форд». К нему скотчем внизу примотан пакет с информацией. Распорядитесь ей так, как подскажет вам совесть.
– Кто вы?
– Это неважно. Больше вы меня не услышите.
– Почему я должен вам верить?
– Не хотите, не верьте.
Комиссар прервал звонок и начал разбирать телефон – его он выкинет по частям дальше по дороге.
Кемаль Асатрян был изгоем – наполовину армянин, оппозиционный журналист, его не трогали пока, потому что он какой-то грант международный получил. Он издавал армянскую газету – единственную в Стамбуле. До недавнего времени он занимался отстаиванием интересов армян – когда-то они составляли до десятой части жителей Стамбула, сейчас их осталось менее половины процента. Но в последнее время он стал защищать интересы и турок, став правозащитником для всех турецких граждан.
А он, криминальный комиссар полиции и турок, передав правозащитнику и армянину эту информацию, стал изменником Родины и предателем турецкого народа.
Ощущать себя предателем было незнакомо и страшно. Особенно для него, для турка. Учась в Германии, он знал, что в истории этой страны были диссиденты и антифашисты. Они выступали против тоталитарного режима Гитлера, и теперь они герои. Но в Турции таких никогда бы не признали героями. Турки слишком дорогой ценой отстояли свою независимость, свою родину, свою культуру, свой язык, чтобы позволять кому-то посягать на это. Любой армянин – враг. Тот, кто передал армянину то, что может навредить Турции и ее народу, – враг. Отщепенец. Предатель своего народа. Человек, которому нельзя доверять.
Теперь враг – он.
Комиссар остановил машину у своего дома… какого черта он это сделал? Его оскорбил наглый тон того полковника? Да, оскорбил. Но это был не повод предавать свой народ. Он и тот полковник – часть одного целого. А армянин – нет. И эти чеченцы – тоже нет.
Что же теперь делать. Посоветоваться с отцом? С братом?
Хорош он будет после того, что он сказал.
Но ноги все равно привели его сюда. К дому…
Он достал свой телефон. Надо удалить все снимки… где же они? Чтобы и духу их не осталось. Потом он сможет все отрицать.
И вдруг комиссара как будто ударило током. В телефоне была предыдущая закачанная ему галерея с фотографиями подозрительных машин, прошедших в направлении пристани Бостанджи в то злосчастное утро. Просматривая их, чтобы не удалить нужное, он увидел знакомую машину.
Вот!
Он запомнил номер, потом медленно поднял голову, смотря на номера стоявшей перед ним машины.
Совпадают.
Все верно. Черный «Мерседес МЛ». Машина, на которой сейчас ездит его брат.
А вот у тебя есть брат. Родная кровь. Человек, который может тебе помочь. Почему ты не хочешь помириться с ним? Почему ты не хочешь принять его помощь? Если к власти придут сторонники европейского курса, ты поможешь ему. И он с благодарностью примет твою помощь… 
Комиссар закрыл галерею и набрал по памяти номер. В голове все кружилось.
– Адам…
…
– Извини, что беспокою так поздно. Сейчас я скину номер телефона эсэмэской. И номер автомобиля. Завтра с утра займись ими. Сделай полную деталировку. И по телефону, и по машине. За… месяц, включая сегодняшний день. И… никому не говори, Адам. Вообще никому. Я буду тебе благодарен…

22 сентября 2020 года
Стамбул, Турция

Вчера пришло сообщение о необходимости срочного контакта – как обычно, через форум, где люди выкладывают фотки и делятся впечатлениями о путешествиях. Встреча была назначена на босфорском пароме…
Не самое плохое место, если учесть, какой поток народа каждый день пользуется паромами на Босфоре. И если учесть, что паромы пользуются теми же пристанями, что и более крупные суда, привозящие в Стамбул туристов со всего побережья Черного моря…
Откуда был представитель резидентуры – я понял, просто прочитав расписание прибытий и отправлений кораблей на этой пристани. Из Молдовы. Мало кто знает, что Молдова – морская страна, у нее есть порт Джурджулешты на Дунае. Порт этот – тогда это была всего лишь деревня – передала Молдове Украина в девяностые, просто по просьбе Молдовы, которой нужен был порт. Молдова должна была на обмен передать кусок территории в Одесской области, там граница слишком близко к дороге подходила, но так и не передала. И украинские националисты по этому поводу промолчали в тряпочку – нет бы поезд дружбы в Кишинев отправить или там молдаваку на гиляку покричать. Короче говоря, через этот порт в свое время гнали спирт, и оттуда ходил пассажирский теплоход до Стамбула, но потом нашли другие каналы, и порт Джурджулешты на Дунае сильно захирел. Но с недавних пор контрабандисты смекнули, какое уникальное положение занимает Молдова на карте. Например, берешь контейнер дешевого китайского товара и отправляешь в Джурджулешты. Взятка молдавским таможенникам – совсем недорого – и контейнер поехал в сторону румынской границы, а Румыния (между прочим, член ЕС) молдавские грузы почти не досматривает, потому что надеется на объединение. Или контейнер поехал в другую сторону – в Приднестровье. Там в рамках мирного урегулирования сняли таможенные посты, а граница с Украиной как решето, и на другой ее стороне целые области контрабандой подрабатывают. И вот китайский товар без пошлин проехал в Украину. Красота!
Так что теперь и порт работал, и пассажирские рейсы восстановили…
Кстати, молдавский вариант был одним из вариантов, как без лишнего ажиотажа покинуть страну. Место на контрабандном сухогрузе продается за тысячу евро и без малейших вопросов. А в Приднестровье – наши миротворческие силы.
В ожидании контактера я купил симит – местный бублик с кунжутом и яблочный чай.
Контактером оказался сам полковник Хамроев, я заметил его в толпе, когда садился на паром. Паром, кстати, долгий, на острова идет. Хватит времени поговорить.
Полковник пересаживался несколько раз, перед тем как подсесть ко мне. Заказывал чай. Я смотрел. Если бы я увидел, что за полковником кто-то следит, то я спустился бы вниз и контакт был бы оборван.
Но за полковником никто не следил, если не считать чаек, которые следили за всеми, кто есть на верхней палубе. Если увидят что-то съедобное, могут даже из рук вырвать…
Наконец, полковник встал и с достоинством пересел ко мне.
– Новости видел?
– Сейчас новостей столько…
– Так почитай…
Я взял предложенную газету… что такого, просто человек газетой поделился.
На первой полосе – русские взорвали порт Фамагуста.
Получается, это мы взорвали. Ну п… ц.
В Турции Фамагуста – одна из болевых точек, турецкий Кипр – непризнанное государство, война за Кипр – недовоеванная война. Россия была одной из немногих стран мира, которая лояльно относилась к произошедшему на Кипре, немало недвижимости в никем не признанной республике купили русские. Понятно, что нас теперь с Турцией кое-что объединяет. Крым. Который Турция так и не признала российским.
Но теперь обвинение во взрыве в порту может привести к очень серьезной эскалации отношений между нами. Кому это выгодно – надо пояснять? Ракеты «С-400», «Турецкий поток», «Южный поток». Назревшая необходимость строить в Турции как минимум две АЭС – контракт на пятьдесят миллиардов долларов как минимум. Все это поперек интересов конкретных людей. И стран. Я не знал только, что они за свои интересы готовы взрывать порты.
– За этим за всем стоит Великобритания.
– Не США? – удивился я.
– Нет. Именно Великобритания. Мы перехватили их обмен. Они пытались захватить судно, на котором было оружие массового поражения. То самое судно. Неудачно. Они были там, но теперь они обвиняют нас, а нам никто не поверит.
А информацию о судне им подкинули, судя по всему, мы. Ну и дерьмо…
– Время играет роль. Нам надо снова вбросить информацию по делу. Но так, чтобы это не исходило от нас, якобы турки сами нашли. Ты будешь передаточным звеном.
– У меня больше нет возможностей, мой источник на том свете. Вместе со всей семьей.
– Думаю, самое время найти нового, – сказал полковник, – знаешь этого?
Изображенного на фотографии человека я знал.
– Криминальный комиссар Назим Хикмет. Сейчас занимает должность начальника отдела по борьбе с организованной преступностью…
– Как и Осман.
– Да, он занял его место. Ему и надо передать информацию, которую тебе передал комиссар Джаддид. Пусть подумает, почему его предшественника убили вместе со всей семьей. Пусть запустит расследование.
– Не выйдет. Он не поверит мне и просто арестует.
Полковник отхлебнул чая, поднял руку, чтобы несли еще.
– Тогда ты передашь ему привет от Кемаля Асатряна.
– Кого?
– Кемаль Асатрян. Местный правозащитник. Поверь, это снимет все вопросы.
Но я не поверил.
– Я не смогу правильно построить разговор, если не буду владеть этой информацией.
На подносе принесли чай. Полковник взял два бокала, сразу расплатился.
– Комиссар Хикмет, – сказал он, смакуя чай, – передал Асатряну информацию о преступлениях турецкой военщины. О нарушениях прав человека. Он снял военную базу, превращенную в концентрационный лагерь. И что там творилось.
Вот так-так…
Все-таки жить, как раньше, уже не получается. Ни у кого. У всех телефоны, часы – с диктофонами, с камерами. И каждый может снять, что творится, и выложить это в общий доступ. И режиму – а тут сейчас именно режим, авторитарный, но потихоньку скатывающийся в тоталитарный – мало не покажется.
А Кемаль Асатрян, значит, наш агент. Или армянский, что одно и то же. У Армении сейчас ведь тоже есть разведка. И скорее всего, она работает только на четыре города – Баку, Стамбул, Анкара и Москва. Но работает хорошо. Потому что армяне помнят геноцид. И готовы на все, чтобы он не повторился…
– Я знаю Хикмета, – сказал я, – он задерживал меня.
– За что?
Я усмехнулся.
– За бандитизм. Он считает, что я представитель русской мафии…
Когда полковник ушел, я начал мысленно выстраивать разговор. Время, место… это все как театр. Сценарий прописывается заранее – и не один.
Самый главный вопрос, какого невозможно будет избежать, – что меня связывало с комиссаром Джаддидом.
И лучше, если это будут взятки. Потому что если это будет что-то еще, то я могу попасть в тюрьму для политических. Или исчезнуть навсегда. Если он передал информацию армянскому правозащитнику, значит, он нестабилен и его гнетет чувство вины. В такой ситуации он запросто может в любой момент ввалиться в эмоциональный кризис и пойти в контрразведку, сдать и Джаддида, и меня, и даже самого себя.
Так что пусть лучше думает, что меня и Османа Джаддида связывали только взятки. А это значит, что про Асатряна надо помалкивать. Но и информацию передать – тоже надо…

24 сентября 2020 года
Стамбул, Турция
Проспект Истикляль

У каждого мгновенья свой резон,
Свои колокола, своя отметина.
Мгновенья раздают: кому – позор,
Кому – бесславье, а кому – бессмертие.
Из крохотных мгновений соткан дождь.
Течет с небес вода обыкновенная,
И ты порой почти полжи зни ждешь,
Когда оно придет, твое мгновение.
Придет оно, большое, как глоток,
Глоток воды во время зноя летнего.
А в общем, надо просто помнить долг
От первого мгновенья до последнего…

Роберт Рождественский 

Много лет назад я впервые посмотрел «Семнадцать мгновений весны».
Это были девяностые… время развала всего и вся, время гнили, время безвременья. Совершенная противоположность началу семидесятых, когда был снят этот фильм. Штирлиц в нем выглядел не то что глупо… он выглядел в нем как-то неуместно со своим стоицизмом, долгом, своеобразной честью. Это было время других героев и других дел.
Тогда я и представить себе не мог, что однажды окажусь в ситуации, подобной ситуации Штирлица.
Правда, я был вне системы, не внутри ее. Единственный мой верный контакт в системе сгорел, и я точно знал, что его убили. Вместе со всей семьей. Если так – значит, кто-то идет и по моим следам. Они не успокоятся. То нападение – первое, но не последнее.
Это значило, что надо было идти ва-банк.
Если в сегодняшнем Стамбуле и было какое-то безопасное место, то это проспект Истикляль: власть дорожила туристическим потоком и никогда не санкционировала бы на нем никакую силовую акцию. Здесь вообще не любят публичности в таких делах… людей тихо убирают, и всё.
Я прибыл на место встречи первым, в том же самом месте, у того же самого торговца купил рыбу в булке – кота не было, и поделиться рыбой было не с кем. Пошел вниз по улице, под треньканье старого трамвая четвертого маршрута, который здесь за туристическую достопримечательность. Улица была узкой, мощеной, трамвай звонком разгонял со своего пути зевак, туристов и торговцев со своими тележками.
Я думал о том, что должен был передать.
Неонацистам в руки попало химическое оружие.
Еще десять лет назад это было бы скорее смешно. Теперь страшно.
Национализм в Турции был всегда, хотя родился он поздно, намного позднее, чем исламизм. Ярчайшим представителем национализма был Ататюрк – но он сочетал национализм с прозападной ориентацией и в целом – с разумностью. Он проводил чисто националистическую политику, не ударяясь при этом в крайности и конфликты с соседями. Но все, что есть, например, сейчас на Украине – преследования за язык, провозглашение турецкой нации единственным наследником славы османов, – все это было. Просто было давно, и уже никто не помнит. А турецкая нация осталась. Орхана Памука, лауреата Нобелевской премии по литературе, затравили за то, что он сказал, – рано или поздно нам придется признать геноцид в отношении армян и повиниться в нем. За это ему стали угрожать, попытались дом поджечь, и он был вынужден уехать. Это были националисты.
Но сейчас национализм среди молодежи вытесняется другой агрессией – радикальным исламом. Исламизированная молодежь обвиняет националистов в том, что задачу они не выполнили, страну великой не сделали. У турка-националиста не может быть ничего общего с греком, или болгарином, или сирийцем – кроме ненависти. А вот ислам – един, и он стирает границы, и он позволит восстановить славу Блистательной Порты. Националисты чувствуют, что проигрывают битву за умы и сердца, как они проиграли битву за армию, за государство, позволив взять их под контроль и не сумев совершить переворот, как бывало раньше. Теперь – они готовы на все…
Истикляль сверху похож на бумеранг, в изгибе его – старейший в городе Галатский лицей. Я шел как раз туда, мимо туристов и местных, мимо лавок и едален, оглядываясь по сторонам…
Черт, пистолет!
Он был направлен прямо на меня. И я не успевал…
Примерно в это же самое время Мустафа Хикмет остановил свой джип у деревушки Румели Фенери, это самая окраина страны. В этом месте заканчивается Черное море и начинается Босфор. Здесь же, по мнению многих, заканчиваются Балканы и начинается Азия…
Хотя на самом деле Азия начинается в головах некоторых идиотов, которые считают, что если по пять раз в день вставать на колени, стукаться головой об пол и произносить слова, которые ты не понимаешь, то из этого выйдет что-то хорошее…
Потомок имперских завоевателей, которые когда-то поставили на колени четверть Европы, кто брал Вену и угонял рабынь из-под Харькова, – он стоял на границе Балкан и смотрел. Смотрел на земли, которые когда-то принадлежали им – и может, еще будут…
Главное – убить всех сербов. Это они в свое время – единственные, кто не покорился. Остальные так или иначе примут власть новой империи… потурчатся. Но этих надо всех убить. 
И что-то надо сделать с Россией. Пока есть Россия – новой Османской империи не будет. 
– Аль-каид? – раздалось из-за спины.
– За тобой никто не следил? – не оборачиваясь, спросил Мустафа. – Иди, закажи что-нибудь в харчевне. Я скоро приду…
Когда Мустафа Хикмет зашел в харчевню, Вахид Захар уже сидел за столом, вместе с заказом.
– Что ты заказал?
– Рыбную похлебку. С лимонным соком.
– Это хорошо…
Мустафа Хикмет взял разрезанный пополам лимон и начал давить над тарелкой, смотря прямо в глаза Вахиду Захару. Мутный сок капал в тарелку, как кровь…
– Ты хорошо все сделал, молодец. Об исполнителях позаботился?
– Они кормят рыб.
– Это хорошо…
Мустафа Хикмет положил выдавленный лимон рядом с тарелкой, принялся с аппетитом есть.
– Исполнителей для нового амаля нашел?
– Нашел.
– Покажи…
Вахид Захар передал телефон, Мустафа Хикмет посмотрел, скривился:
– Ты с ума сошел? Как таким можно доверять?
– Они прошли подготовку. Только таким и можно доверять. В отличие от вас они чисты перед Аллахом…
Мустафа Хикмет среагировал мгновенно – тарелка с супом, к которому Вахид Захар не притронулся, полетела ему на колени, он вскочил, выругался:
– Шайтан!
К ним спешил хозяин харчевни, Мустафа Хикмет улыбнулся ему:
– Мой друг был неосторожен. Принесите ему еще порцию, я заплачу…
Когда хозяин харчевни поспешил на кухню, Мустафа Хикмет показал на стул.
– Сядь. Не смей мне дерзить. И всегда помни о том, кто хозяин. Если бы не я, тебя бы расстреляли. Я и сейчас могу тебя пристрелить прямо сейчас, и мне ничего не будет. Хочешь, проверим?
– Нет.
– Нет, хозяин.
– Нет, хозяин, – выдавил Вахид Захар.
– Сядь…
Хозяин харчевни принес новую тарелку супа. Мустафа Хикмет бросил на стол купюру не глядя, хозяин подхватил ее и попятился. Он уже понял, кто к нему забрел – мафия!
– Ешь…
– Эту рыбу нельзя… харам.
– Ешь… – повторил Мустафа Хикмет.
Вахид Захар начал хлебать горячий рыбный суп.
– Сейчас я прощаю твою дерзость. Но если ты еще раз поднимешь голову, я тебе ее отрежу. Ты знаешь, я это могу…
– Да, хозяин…
– Больше не высовывайся. Я скажу тебе, когда начнем. Вместо греков приедут русисты, но так даже лучше. Аль-Мохандес все еще не уехал?
– Нет, он здесь.
– Начинайте готовить заряды. Все должно сработать одновременно, секунда в секунду. Грузовик с оружием для вас я оставлю на проспекте Мерендеса, напротив кинотеатра.
– Но там же недалеко полиция, хозяин.
– Полиция никого не тронет. Если не будете мозолить ей глаза.
Мустафа Хикмет снова посмотрел в глаза Вахиду Захару.
– У тебя красивая сестра, Вахид. Я видел ее вчера. Мой брат комиссар полиции. Как думаешь, что с ней будет, если он посадит ее в тюрьму? А так и будет, если ты вздумаешь рыпнуться. И со всей твоей семьей произойдет то же самое. Мой брат очень жестокий. Намного более жестокий, чем я…
Мустафа Хикмет выложил на стол несколько крупных купюр и встал. Потом, подумав, забрал половину себе.
– Твое жалование. Минус штраф за дерзость. Следующий раз сообщишь о ком-нибудь из своих. Моему брату надо задержать кого-нибудь, чтобы его похвалили. Сдашь кого-то – получишь эти деньги себе.
Вахид Захар опустил взгляд.
– Вижу, ты кое-что понял. Бывай.
И хорошо, что не успел…
В последний момент я разглядел, что пистолет – у пацана, который катался на «колбасе» старого стамбульского трамвая, пугая окружающих пистолетом. Наверное, с уроков сбежал… лет десять ему.
Трамвай, тренькая, побежал дальше. Я только выдохнул и погрозил кулаком хулигану.
– Господин Баширов?
Комиссар стоял прямо за мной.
– Хорошо, что вы меня нашли…
– Вы что-то хотели сказать мне?
– Да. Есть где-то более тихое место?
Комиссар кивнул.
– Идемте.
Когда Вахид Захар несколько минут спустя вышел из харчевни, к нему подошел молодой человек, отделившийся от туристической группы, осматривавшей маяк. У него было бледное лицо островитянина и дорогой плащ.
– Это и есть ваш куратор?
– Да, это он, – в голосе Вахида Захара звучала нешуточная злоба, – за ним поехали?
– За ним проследят, – пообещал молодой человек, – а сейчас возвращайтесь…
Комиссар привел меня в местную локанту рядом с площадью Таксим, там был обычный набор турецких блюд и свежевыжатые соки. Учитывая то, что хозяин был одного возраста с комиссаром и называл его «аби-чим», скорее всего, он тут был не чужим.
Заказали по шаурме и по гранатовому соку. И то и другое здесь совершенно не похоже на то, что продают под видом этого, например, в Москве. Чудовищная конкуренция и то, что все друг друга знают, заставляют вертеться.
– Знакомое место? – спросил я.
– Я здесь вырос, на этих улицах, – сказал комиссар, – ходил в Галатский лицей, около которого мы встретились. Что вы хотели мне сказать?
– У меня есть информация, – сказал я, – не спрашивайте, откуда она. Все равно не скажу. Но она достоверная. По крайней мере, меня ничего не заставляет сомневаться в ней.
Комиссар выслушал меня со скептическим выражением лица, но, по крайней мере, ни разу не перебил. Все это было как-то… дико, что ли. Вот город, Таксим, кафе, хозяин разливает сок… и вот война, смерть, оружие массового поражения.
Мало кто задумывается о том, что между Алеппо и Стамбулом – тысяча километров по прямой, тысяча двести по дороге. От Алеппо до Анкары еще ближе. Смерть, война, ужас и кровь совсем рядом, они все ближе. И все эти люди, беззаботно гуляющие, обслуживающие клиентов, азартно торгующие, – просто не могут себе представить расхлестанную минометным огнем свою родную улицу и поставленные на попа автобусы – чтобы защитить жителей от работающих снайперов.
Но ведь когда-то и жители Алеппо не могли себе такого представить…
– Откуда вам это известно?
– Я же сказал, со всем уважением, но…
– Вы из русской мафии, так?
Ну, как сказать…
– Вы подкупили моего предшественника на посту, комиссара Османа, этими квартирами – и он закрывал глаза на ваш криминал. Имейте в виду, я закрывать глаза на криминал не буду.
– Откройте глаза, комиссар. То, что я говорю…
Комиссар предостерегающе поднял руку:
– Я прекрасно понимаю, почему вы это говорите. Бойня на свадьбе, так? Теперь вы хотите отомстить.
Я поднялся с места.
– Я сказал все, что должен был. Извините.
– Сядьте.
…
– Информация, которую вы мне передали, действительно достоверна?
– Да.
– У вас есть что-то еще? Конкретика – даты, имена, точки.
– Если будет, звонить вам?
– Да, мне.
Комиссар написал свой телефон на салфетке – визитку свою не дал. Осторожный. Нехорошо, когда у предполагаемого русского бандита найдут, к примеру, визитку полицейского комиссара, занимающегося борьбой с оргпреступностью. Могут не то подумать.

24 сентября 2020 года
Стамбул, Турция
Район Бейоглу

Если вам нужен старый, настоящий Стамбул, а не туристический новодел «олл инклюзив», лучше вам идти в район Бейоглу. А еще лучше поселиться там, снять квартиру хотя бы на две недельки…
Узкие, с большими перепадами высот, мощенные камнем улочки – порой такие узкие, что с одного балкона можно пожать руку соседу напротив. Старые и часто ободранные вывески, сушащееся на веревках белье. Многочисленные мотороллеры – потому что машина в этих переулках точно застрянет. Типичная стамбульская архитектурная «фишка» – выдающиеся, отделанные деревом и полностью закрытые балкончики – раньше такие имела право строить только элита. Время от времени встречаются и совсем уж старые, деревянные здания, которые каким-то чудом пощадили пожары и время.
Мустафа Хикмет, подполковник турецкой армии (в армии был только один подполковник моложе его), еще раз осмотрелся, не идет ли кто за ним. Не шли. А если бы и шли, то непременно заметили бы, потому что с балконов следили. Он нарезал несколько кругов – если бы за ним шли одни и те же люди, это заметили бы. Но так как за ним не шли, он отпер своим ключом подъезд и начал подниматься по старой, еще стальной лестнице.
На четвертом этаже он постучал в дверь. Ему открыли.
– Здравствуй, брат…
Вместо ответа встречающий протянул ему руку, а Мустафа не пожал ее, а как бы провел своей ладонью с немного скрюченными пальцами по ладони брата. Потом они совершили еще одно приветствие – обнялись, но не поцеловались, а как бы несильно стукнулись головами бок о бок.
Все это были приветствия Серых волков…
Серые волки – Боз Курт – были важнейшей частью турецкого «глубокого государства» – это явление как раз было придумано в Турции. Они были отражением агрессивной и болезненной реакции турок на состояние дел в Османской империи периода ее конца. Турки ведь берут начало из внешне ничем не примечательного кочевого племени, происходящего с современной территории Сирии (именно там находится гробница Сулейман-шаха, деда Османа Первого, легендарного основателя империи). За короткий исторический срок им удалось создать империю, простирающуюся от предместий Вены до Оманского полуострова. Султан считался вождем всех правоверных, он был покровителем Святых земель, мечети Аль-Харам. Его портреты висели, например, на стенах домов мусульман в Британской Индии, они считали его своим вождем. При этом основой империи считался ислам. А ислам отрицает национализм, в шариате про националистов сказано бранными словами, а в конце сказано – предупредите их, а если не прекращают – убейте их. Ислам позволил объединить некогда разрозненные племена в единый кулак, но к концу империи представители многих завоеванных народов стали принимать ислам и переселяться в центральные районы империи, заводить там торговлю. Империя и сама брала с покоренных народов налог кровью – мальчиков, которых заставляли принимать ислам и из которых потом вербовали и военных и чиновников для султана. Соколлу-паша, один из известных великих визирей периода упадка, был сербом по крови, принявшим ислам, а стал вторым после султана человеком в Турции. Все это вызывало глухое недовольство и ропот «коренной национальности» – тех самых турок, которые стояли у основ империи и ради которых все, собственно, и делалось. Теперь им не было места в собственной столице! Этим было обусловлено и восстание младотурок, покончивших с властью султана, и Ататюрк, и то, что Ататюрк принял парадоксальное и несвоевременное на первый взгляд решение, – перенести столицу из Константинополя в провинциальную Анкару. На самом деле все было правильно. Анкара была неуязвима для нападения с моря, а у новорожденной Турции почти не было флота, чтобы ее защищать. И новую столицу строили турки и для турок – как ответ космополитичному Стамбулу, где большинство составляли греки и армяне, открыто говорившие туркам – это мы открыли ворота вашему войску в 1453 году. Если бы не мы, вас бы тут не было, вы у нас всего лишь гости.
Понятно, какие чувства вызвало это у этнических турок.
Ататюрк – отец Турции – большую часть своей внутренней политики сделал националистической, но он никогда не шел на поводу у националистов, и они не смели при нем слишком сильно поднимать свой волчий хвост. Ататюрк не вступил в войну на стороне Гитлера, Ататюрк не разрешал погромов и политических убийств. Только когда он умер, националисты осмелились устроить погром в Стамбуле, предварительно бросив гранату в родной дом Ататюрка в Салониках и обвинив в этом греческих националистов. Не получив от новых властей должного отпора, разгулялись еще сильнее, на их совести тысячи жертв погромов и политических убийств в семидесятые, Али Агджа, стрелявший в Папу Римского Иоанна Павла II, происходил из Серых волков. Серые волки тайно сражались с АСАЛА – Секретной освободительной армией Армении. Уход организации в тень при Султане прервался войной в Сирии, когда отечеству потребовались опытные и непритязательные палачи. И вновь в репортажах замелькали «волчьи морды» – особые знаки, делаемые всеми пятью пальцами, напоминающими козу.
Волки, напившись крови, готовились к новым преступлениям…
– Приветствую, братья.
– Приветствуем, брат…
Волки рождались и вырастали именно в таких вот кварталах. Достаточно бедных, чтобы видеть в Европе лишь место, куда можно поехать гастарбайтером. И достаточно старых, чтобы там не жили понаехавшие в Стамбул селяне, для которых мечеть – центр мира.
Мустафа сел на свое место.
– Груз спрятали?
– Да.
– Хорошо спрятали?
Один из братьев усмехнулся.
– Никто не найдет.
– У меня тоже хорошие новости, – сказал Мустафа, – у моего агента все готово. Он привез людей, которые нам будут нужны. Надо будет передать ему оружие. А что касается того, что будут русские вместо греков – так даже лучше. Русские сделали туркам больше зла, чем греки, пролили немало нашей крови. Будет справедливо, если они умрут.
– Это все хорошо, брат, – сказал Али, один из братьев, – но я хочу поговорить о другом.
– Слушаю тебя.
– Твой брат. Он раскрыл тебя…
Мустафа неверяще покачал головой.
– Что ты хочешь сказать?
– Он сделал запрос на тебя. По телефону и по автомобилю. Полный расклад за месяц.
…
– И сам понимаешь… на пристани ты был.
– Без телефона.
– Но машина-то была.
…
– Брат, несмотря на то что у тебя родной брат полицейский, мы доверяем тебе. Но…
– Что ты хочешь сказать?
– Он опасен. И он явно не один из нас.
Мустафа нехорошо смотрел на Али.
– Продолжай.
– В интересах нации…
– Это мой брат!
– Тогда поговори с ним. Но думаю, уже поздно.
– Подождите, – сказал третий из волков.
…
– Мы не должны устраивать бойню и вносить раскол в свои ряды. Нельзя убивать родственников любого из нас.
– И тех, кто опасен?
– Любых. Надо его арестовать. Пусть посидит несколько дней. А потом он будет нам уже не опасен.
Мустафа смотрел на братьев, а они смотрели на него. И все понимали, что каждый из них хочет сказать друг другу.
Но не скажет.

25 сентября 2020 года
Салоники, Греция
Удар… гол!

Город вовсе не производит впечатления труженика, местные безработные не выглядят отчаявшимися людьми: если они не обсуждают футбол или политические проблемы за рюмкой кофе, то играют в нарды или карты, а то и просто поют и танцуют на улицах. Вскоре выяснилось, что удивляюсь этому не я один. В рекламном журнале наткнулся на интервью с мэром Салоников, который здесь родился и вырос, а теперь вот превращает город в одну из столиц международного туризма. На вопрос, есть ли что-то, удивляющее на малой родине его самого, мэр как раз и ответил: «Энергетика, позволяющая людям, у которых полно неприятностей, выходить на набережную и танцевать без видимой причины».
Андрей Шарый Балканы. Окраины империй 

Если это и должно было где-то произойти, то именно здесь. В Греции.
Кто-то должен был раскрыть русским глаза на некоторых из своих «друзей» и «союзников», и если русские не хотели видеть – что ж, им хуже.
Греция в сознании большинства русских представляется другом и чуть ли не союзником России, хотя это далеко не так. Более того, некоторые греки русских люто ненавидят. Кто? Националисты, конечно, а кто же еще.
Греция, получив в 1821 году полную независимость и короля из европейских династий, всегда понимала, что Османская империя враг, всегда будет врагом и никогда не упустит возможности наказать взбунтовавшихся эллинов. За девятнадцатый век Греции не раз представлялась возможность расширить территорию за счет Турции – каждый раз эта возможность предоставлялась русско-турецкими войнами. Каждый раз, как только Греция начинала что-то предпринимать, следовал окрик из Лондона – Лондон оберегал Турцию от Греции, так же как и от России, шантажируя взятием Пирея – единственного крупного греческого порта в то время. Греки сдавали назад, но так как правительству надо было объяснить свою трусость, не попортив при этом отношения с «западными покровителями», виновной во всем объявлялась… Россия. Это она плохо воевала за независимость Греции и освобождение всех исконно греческих земель. Многие в это верили…
Сейчас в Салониках, принадлежавших Греции с 1912 года (болгарские войска опоздали занять город буквально на несколько часов, иначе миллионный мегаполис мог бы быть сейчас болгарским), основное гнездо националистов‐радикалов находилось на богословском факультете Университета Аристотеля. Этот факультет в теории должен быть выпускать православных священников, но на деле являлся кузницей кадров для греческих фашистов. Греческий студент может с академами учиться, когда ему хорошо за тридцать, все это время вечный студент, или великовозрастный обалдуй, кому как, получает от государства бесплатное трехразовое питание, бесплатный проездной на транспорт, субсидии на жилье, кто и стипендию. Полиция не имеет права заходить на территорию студенческих кампусов, так что – что там на самом деле творится, никому не ведомо. Кампусы лишь напоминают о себе обществу погромами, поджогами машин, драками на митингах, заставляя откупаться новыми субсидиями. Но в Салониках ситуация была еще хуже – здесь местных националистов взял под опеку некий Константин Дмитракос, российско-греческий бизнесмен, член политсовета партии «Единая Россия». После этого у местных националистов вместо камней и бутылок с коктейлями Молотова появились пистолеты и автоматы Калашникова, а их лидеры заговорили о несправедливости греческих границ. Ва бене, как говорится.
Еще Дмитракос владел местным футбольным клубом, а ФБР подозревало его в причастности к русской мафии. Но Греция отказывалась сотрудничать с американцами, потому что Дмитракос был третьим по состоятельности человеком, проживающим в Греции. Богаче наследников Онассиса, чтобы вы понимали…
– Чего сидим! – Василис Христидис, будущий православный священник, заглянул в аудиторию, где как раз малевали плакат. – Идем!
– Сейчас. Дорисуем только!
– Давайте живее! Автобусы не ждут!
С самого начала, как только «Спартак» в розыгрыше кубка УЕФА попал на греческий ФК «Салоники», знающие люди понимали: быть беде. Салоники – самый националистический город Греции, и футбол тут одна из икон.
Когда начали прибывать из России болельщики, их встречали надписи типа «Русским – смерть». Самих футболистов задержали на таможне, потом поселили в плохом отеле, а ночью под окнами местные болельщики, озверевшие от узо, ретины и шмали, включали громкую музыку и выкрикивали в мегафон угрозы.
Кстати, у местных «болел» в греческой футбольной тусовке были прозвища «цыгане» и «мусульмане». И отмороженнее их были только разве что «болелы» из АЕК, которые были настолько отмороженными, что на домашнем стадионе был сектор для них, который был перекрыт решетками не только с фронта и по бокам, но и полностью сверху, как огромная тюремная камера! А во время игр он запирался.
Полиция не обращала внимания. Как объясняли полицейские – у них всегда так. Бывает и хуже намного.
И это было правдой.

За пару месяцев до этого
Афины, Греция

Афины. Белый город.
Половодье белых стен, раскинувшихся по холмам. Древние памятники, которые, по идее, должны напоминать, что именно отсюда начиналась западная цивилизация, но почему-то не вызывающие ничего, кроме жалости. Толпы китайских туристов – другие сюда уже не ездят – слишком опасно. Толпы нелегалов… арабы… негры… слоняются по улицам, сидят, регочут на своем языке, курят шмаль. По правилам ЕС нелегалы должны оставаться в первой стране ЕС, в которую они въехали – считается, что любая страна ЕС достаточно демократична и безопасна для того, чтобы в ней оставаться. Ага, особенно Греция с ее давней традицией кровавого противостояния правых и левых, долга в сто с лишним процентов ВВП и более чем тридцатипроцентной безработицей. Греки будут особенно рады, если у них нелегалы будут работу отнимать, особенно мусульманские нелегалы. Va bene.
Греция в чем-то очень сильно похожа на постсоветское пространство. Многое бесплатно, например медицина. Образование бесплатное, со стипендией и даже с трехразовой бесплатной кормежкой. Но идешь на прием к врачу – бери с собой факелаки – конвертик. Благодарность. Если тебе надо порешать важный вопрос с чиновником – тебе поможет миса. Миса – это та же факелаки, но которая не влезает в конвертик, понимаете, да?
Но чем Греция отличается от постсоветского пространства – так это тем, что в стране полно молодых, хорошо организованных и индоктринированных отморозков. Кто-то крайне левый, кто-то крайне правый, но жечь и убивать готов каждый, только повод дай.
Белый «Мерседес‐600», бронированный, свернул в обшарпанный, как и все здания Центра, двор, испачканный многочисленными граффити, остановился. Микроавтобус «Мерседес», в котором сидела группа вооруженных бойцов, перекрыл выезд…
– Мистер Константин Дмитракос…
Окна на третьем этаже неприметного здания были открыты, из них доносились шум и вонь огромного города… в Афинах жить с открытыми окнами невозможно, рак легких заработаешь. Сам кабинет был довольно большой, обставлен без претензий – столы, стулья. Когда-то он принадлежал, как и все здание, греческим спецслужбам, но потом Греция вступила в ЕС, спецслужбам урезали финансирование, и греки отсюда ушли. Теперь это здание принадлежало НАТО, оно то пустовало, то принимало каких-то подозрительных людей, проводивших в нем свои подозрительные встречи. Греки их не отслеживали – задолжали столько, что суверенитет фактически утратили. Страной управляли международные кредиторы.
– Что я здесь делаю? – спросил Дмитракос.
– Сидите и слушаете меня, – живо отреагировал довольно молодой, белобрысый, невысокий человек с располагающей улыбкой продавца недорогих страховок.
– И почему я должен вас слушать?
– Ну… для начала мне просто хотелось с вами познакомиться. Вы в каком-то смысле человек легендарный, мистер Дмитракос. Вор в законе и одновременно член политсовета «Единой России». И уехали вовремя, в отличие от Ходорковского.
– Я не вор в законе и никогда им не был.
– Ну да, конечно. Вы же отказались в девяносто восьмом. Можно полюбопытствовать, почему?
– Зачем это мне? Говорите, что нужно, иначе я встану и уйду.
– Я бы хотел помочь вам. Вот, посмотрите…
Дмитракос, человек довольно благообразной внешности, с которой не вязались его прошлое и его настоящее, обильно политое кровью врагов, начал перебирать бумаги. На лице его отразилось раздражение.
– Это что еще за дерьмо?
– Американская прокуратура ведет расследование, связанное с так называемым «Братским кругом» – русским мафиозным объединением. Ворами в законе. Сейчас кто-то назвал им ваше имя. Боюсь, это может закончиться блокировкой счетов и международным ордером на арест.
– Расскажите это моим адвокатам.
Белобрысый картинно вздохнул.
– Боюсь, вы не понимаете, мистер Дмитракос. Американская правоохранительная и судебная система достаточно недемократична, она политически ангажирована и выполняет политический и социальный заказ. Если политики приняли решение искоренить русскую мафию – они это сделают, и плевать на закон. Вас просто никто не будет слушать.
Дмитракос мрачно смотрел то на бумаги, то на белобрысого.
– Я знаю, о чем вы думаете, – отреагировал белобрысый, – вы фактически являетесь хозяином Салоников, второго по величине греческого города. У вас там под контролем не только полиция, но и несколько тысяч футбольных фанатов. Скажите, это для них вы недавно купили в Сербии пять тысяч автоматов Калашникова?
Белобрысый картинно выставил ладонь.
– Не надо на меня так смотреть, мистер Дмитракос, я просто спросил. Я понимаю, что вы рветесь к власти в Греции, используя радикальных националистов и правых популистов‐евроскептиков. Мы и сами выходим из ЕС, так что к вашей позиции можем проявить понимание и даже… поддержать. И да… что же это я – у нас есть хорошие связи с американцами… пока еще. Мы можем поручиться за вас, что вы не являетесь членом «Братского круга». Если вы подпишете обязательство сотрудничать с нашей разведкой. И это обойдется вам дешевле, чем нанимать адвокатов, а в будущем вы сможете и британский паспорт получить. Не говоря уж о том, что ваши транзакции в британских банках будут проходить без задержки. Как считаете, честная сделка? А вот у меня тут и расписочка есть. О сотрудничестве.
Дмитракос какое-то время молча сидел, смотрел то в окно, то на своего визави. Потом достал ручку, молча и зло черкнул подпись.
– Вот и хорошо. Вы сделали правильный выбор, мистер Дмитракос. Теперь поговорим о том, что вы должны сделать. Особенно с учетом того, что вскоре у вас матч. С русским «Спартаком». Я не ошибся?
Когда Дмитракос ушел, в стене открылась потайная дверь, в комнату шагнул худощавый пожилой человек семитского вида. Он тут подвизался в качестве политического атташе и заодно был начальником местной станции MI6.
Белобрысый стоял у окна и смотрел, как отъезжают машины.
– Ну что?
Белобрысый кивнул на стол, где лежала расписка. Начальник станции мельком глянул на подпись.
– И все-таки, Адам, я уверен, что это большая ошибка с вашей стороны.
– Вот как?
– Этого человека невозможно контролировать, – с нажимом сказал начальник станции, – он матерый бандит в дорогом костюме. По ментальности он ничем не отличается от налетчиков, которые тут сто лет назад грабили и убивали на дорогах. Мы не сможем получить от него что-то полезное, а вот если все это всплывет, придется отвечать! Отвечать мне!
– Не беспокойтесь, сэр Роберт. Контролировать мы его, конечно, не сможем, но направлять его активность в выгодное нам русло – вполне. Мы держим его за деньги, а значит, за яйца. Нужно только время от времени потакать его желаниям. Он бандит, это верно. Он жаждет крови. Счастья ножа, как сказано в одном из американских романов. Мы можем сделать так, что это будет кровь наших врагов. Разве это не хорошо?
– Хорошо? – недобро сказал сэр Роберт. – Адам, вы приехали из Лондона три дня назад и думаете, что понимаете, что здесь хорошо и что плохо?! Этот человек – бандит с политической программой, национал-популист с советским опытом межнациональных конфликтов. И он рвется к власти. А здесь треть молодежи не имеет работы, а треть сидит в университетах по восемь-десять лет с отпусками, потому что и для них нет работы, а там хотя бы бесплатно кормят. Вы хоть понимаете, что эта страна – бочка с порохом? Дерутся все и со всеми. Крайне левые. Крайне правые. Македонские националисты, которые считают, что Салоники принадлежит им. Албанские националисты, которые не прочь откусить кусок. Бандиты из УЧК, которые торгуют здесь всем, от наркоты и сигарет до автоматов и угнанных машин. В любой момент эта страна – и те, что рядом, – может превратиться во вторую Югославию. Вы знаете, что Дмитракос раздает оружие тем, кто готовит силовой захват Македонии?!
– И что?
…
– Сэр Роберт, мы вышли из ЕС. В какой-то степени нам выгодна заварушка здесь, она заставит международный бизнес задуматься, а стоит ли переводить операции из старой доброй Англии в беспокойную Европу. А пока пусть местные болельщики начистят как следует морды русским фанам. Болезненный щелчок по носу Путину, не правда ли…

25 сентября 2020 года
Салоники, Греция
Удар… гол!
Продолжение

По всем улицам автобусы с русскими болельщиками сопровождали полицейские машины. Такси, бело-синие «Шкоды», постоянно сопровождали колонну, норовя вклиниться между автобусами и полицией. Местные фаны высовывались из окон, один – голый до пояса, развернул плакат, на котором было написано по-русски «Русских на ножи!». Другой тряс укороченным турецким дробовиком, возможно, что и заряженным…
Когда добрались до стадиона, там уже творилось безумие.
Никакого ОМОНа, никаких заграждений и прохода по одному. В Греции нет ОМОНа, точнее, есть, но его не боятся, потому что местным омоновцам еще жить в этом обществе и они это понимают. А если бы полиция выставила заграждения, их бы просто снесли.
У них был свой, фанатский сектор. Но они туда не спешили. Зато многие болельщики уже приняли по сто анисовки и обкумарились анашой. Анаши в городе хватало – совсем недавно в Косово, на американскую военную базу прибыл контейнер из Афганистана. Теперь его сноровисто расталкивали по всем Балканам албанские дилеры – бывшие бандиты УЧК. Хотя бывших бандитов не бывает…
– Эй! А Васик куда пошел? – спросил один из молодых, Микис.
– Не твое дело, салага, – ответили ему.
Васик в этот момент сидел в белом джипе и получал инструкции от тех, кто проплатил все это…
Чуть в стороне, при полном бездействии полиции, местные озверевшие фанаты забивали ногами местных молодых коммунистов – они единственные осмелились сказать, что не надо избивать русских…
Пахло шмалью, анашой, водкой и кровью…
Семнадцатое ноября, если не хуже…
Игра с самого начала была нервной.
Греки сразу пошли в атаку, поддерживаемые бешено кричащей торсидой – и первая же атака едва не завершилась голом. Положение отчаянным броском спас вратарь красно-белых, вызвав свист и возмущенные крики.
«Спартак» был командой выше классом, чем местная ФК «Салоники», которая и состояла-то, в общем, из местных, на трансферах купили всего лишь вратаря и пару игроков. Несмотря на все неурядицы, сопровождающие «Спартак» и российский футбол в целом, исход матча был в основном предрешен. Но в Салониках считали совсем иначе. Они не готовы были проигрывать. А если не получается победить честно – побеждай как получится!
Греки сразу пошли в атаку, играя скорее на кураже, чем на классе, – русские вынуждены были отступить, огрызаясь контратаками. На тридцать первой минуте прострел греков справа завершился выходом к воротам… гол!
Стадион взревел. Ноль – один!
Получив мяч, русские перешли в атаку, на тридцать третьей минуте им удалось выйти к чужим воротам. Удар… мяч отлетает, но второй русский переправляет его в сетку через уже лежащего вратаря.
Один – один!
Стадион буквально взбесился. Только что заработанное преимущество уплывало на глазах.
Греки стали играть грубее. Судья дважды не увидел серьезных нарушений правил – за оба можно было назначить штрафной. Но не назначил. Потом еще один. Он уже понял, что футбол здесь больше чем футбол. И ему хотелось уехать из города.
Живым и неизбитым.
На перерыв ушли при счете 1:1.
Раздевалку русских охраняла полиция, но игроки понимали, что в случае чего это не спасет. Они привыкли к вялому течению российской футбольной жизни, и то, что было здесь, было для них неожиданным и опасным.
В раздевалку зашел один из менеджеров, позвал капитана жестом. Отошли.
– Вить…
– Ну.
– Мне только что отзвонили…
…
– Сказали, что если не сольем – живыми не уедем.
– Чо, прямо так?
– Прямо так.
– А откуда они твой телефон знают?
– Ну…
Это и так было понятно – он и дал. Чтобы была возможность условиться о договорном матче. Салоники был соперником проходным, проще было заплатить.
Но в ответ он услышал вот что.
Капитан «Спартака» Виктор Громов думал, что делать. Он был не первый день в российском футболе. И не первый год. И что такое договорной матч – прекрасно знал. Потому что в России с этим по факту не боролись. Не было прецедентов, миллионных штрафов, когда команды первой лиги в наказание ссылают в третью.
Но им всегда предлагали деньги. Такое, чтобы «сливайте матч, а то убьем», – никогда не звучало. Даже на Кавказе такого не было. Кавказ Кавказом, но правила игры он все же выучил и им следовал. Все куплю – сказало злато. 
А тут правила устанавливали свои.
У Виктора Громова, как и у всех игроков, были семьи. Красивая жена. Дорогой джип или седан. Миллионная зарплата.
И вот те, кому глубоко на… ать на правила и у кого ничего из этого нет, предлагают – руки вверх, а то убьем. Им плевать на деньги, у них их нет. Они – сила.
Все возьму, сказал булат. 
Что делать?
– Ладно. Я поговорю с пацанами.
– И что им скажешь?
Громов посмотрел на менеджера, но ничего не ответил и пошел в раздевалку. Менеджер пошел на тренерскую скамейку. Он был не святым и считал футбол чем-то вроде бизнеса, но сейчас ему было стыдно.
И страшно.
– Пацаны…
Игроки смотрели на своего капитана. Он смотрел на них.
Потом Дмитрий Рашкиев, полузащитник, спросил:
– Сколько?
– Жизнь. Сказали, выиграем – живыми отсюда не уедем.
Все замолчали. Только каждый ощутил всю тяжесть того, что сейчас вверху. Бетон, трибуны…
«Болелы» местные.
И свои – которых совсем немного. Но они есть.
Русский футбол был грязен. Даже очень грязен. И продажен. Даже топовые команды участвовали в договорняках.
Но сейчас все понимали, что это не договорняк. И дело не в том, что не платят. Им просто предлагают сдаться.
А сдался на футбольном поле – завтра, на поле боя, тоже сдашься? А что? Зато не убьют, может, даже не ограбят…
Второй тайм начался с нового натиска греков. Такое – два тайма отыграть, как пять минут, – навевает мысли о допинге, но на допинг проверяли только русскую команду. К тому же свои стены – это тоже допинг.
Новый проход… штанга!
На пятидесятой минуте греки проломились числом – просто снесли защитников – два один. Судья предпочел опасную игру не заметить.
Дальше началась вязкая игра, которую прервал долгожданный свисток судьи.
Штрафной! В ворота греков!
Видимо, судья посчитал, что дальше ничего не видеть уже нельзя.
Капитан «Спартака» подошел на точку, тщательно поставил мяч. Трибуны бесились, с них летели файеры… какие-то бумаги. Все было на грани остановки матча. Но судьи не останавливали – понимали, что если остановят, то «болелы» хлынут на поле.
Он почти физически ощутил, как его ненавидят трибуны.
Это казалось как… тьма. Да, как тьма – за прожекторами.
Ревущая тьма.
Он вспомнил жену. Вспомнил, что надо платить ипотеку за новую квартиру. Что надо платить сыну за британскую школу.
И подумал… а какого черта.
Удар… гол!
Он понял, что гол, не видя этого, – стадион на миг просто замолк. И тишина эта после тысячеголосого рева была совершенно оглушающей, как будто звук вырубили у телевизора.
Потом он увидел поднимающегося вратаря без мяча…
Потом стадион охнул, как один человек.
Потом он вскинул в победном жесте руку.
А потом стадион заорал…
На последних секундах матча Громов забил еще один.
Три – два.
Вся полиция города стянулась к стадиону, но этого было мало, да и полиция не слишком-то жаждала встать на пути разъяренной толпы. Русские футболисты уехали в сопровождении полиции, и в автобус вошли несколько полицейских с оружием на всякий случай. Но теперь надо было еще вывести русских болельщиков…
– Бей, убивай! – Микис, студент богословского, будущий священник, стянул бандану, которую можно и на голову повязать, и рану перевязать, и лицо скрыть, и вот как сейчас. По рядам передавали камни, он взял один, раскрутил как пращой – раз! Камень полетел.
Про то, что на той стороне тоже люди и тоже православные, – Микис не думал. Греки вообще на удивление плохо относились к России.
– Давай! Становись!
Студенты и болельщики встали в колонну, чтобы попытаться проломить стену полицейских.
– Пошли!
Колонна врезалась в полицейское заграждение, замелькали дубинки.
Бах! – ухнуло где-то в стороне, и тут же еще раз – бах!
Из ружья стреляют…
– Бутылки где?!
– Жги!
Кто-то вжикнул молнией сумки, на свет божий появились бутылки с коктейлем Молотова…
Полыхнуло яркое, мятущееся пламя, кто-то заорал…
Кто-то постучал в ставни закрытого по случаю футбола кафе.
Ставни приоткрылись, и кто-то передал изнутри автомат…

26 сентября 2020 года
Цюрих, Швейцария
Штаб-квартира ФИФА

Футбол – это бизнес. Как и любой современный спорт.
В футбольном бизнесе, как и в любом другом, есть потребитель. И, как и в любом другом бизнесе – потребитель всегда прав.
Но есть ситуации, когда не до потребителей.
Исполком ФИФА – футбольной федерации – собирался спешно, как только стали известны результаты матча «Спартак» – «Салоники». Помимо собственно футбольных были и другие – человеческие жертвы. Трое убито, еще несколько при смерти, более пятидесяти человек ранено. Драка уже вошла в историю европейского футбола как одна из самых кровавых, но в этот раз было еще кое-что.
Впервые было применено огнестрельное оружие. И это был край. То, чего нельзя прощать. Никак.
Но было и еще одно обстоятельство, которое надо было учитывать. Политическое.
Все понимали разницу между «Спартаком» и ФК «Салоники». «Спартак» – просто еще один европейский клуб. Который может раскидать по три десятка миллионов евро на трансфертном окне, а то и по пятьдесят миллионов. А вот ФК «Салоники» – это дело другое. Этот клуб происходит из Стамбула, его оттуда выгнали вместе с болельщиками. Его болельщики – люди бедные, им терять нечего совсем. Кроме клуба. И его побед. Символические победы над врагами в футболе – это все, что им осталось взамен реальных побед.
И если «Спартак» переживет и это поражение, и любое другое, то с «Салониками» дело плохо. Им нечего терять, кроме гордости за футбол и за клуб. И если у них отнять и эту гордость – они могут захотеть доказать, что они еще могут, еще существуют, другим способом. Например, устроить кровавую бойню на очередных выборах в нищей, опущенной международными банкирами до предела стране. Или взяться за оружие и пойти выяснять, кому принадлежит Бывшая Югославская Республика Македония – БЮРМ. Или Северная Албания, по которой тоже есть территориальные споры, а с той стороны готовы к бою албанские кланы, которые претендуют аж на Сицилию. И все покатится по кровавой колее. Опасно отнимать у людей последнюю гордость. Очень опасно.
Это, кстати, не понимали русские. Почему их шпыняют на каждом шагу, а негритянские атлетки, например, все со справками об астме, принимают запрещенные препараты, и никто и в ус не дует. Потому и не дует, что негры. Нет у них никаких других побед, кроме этих, так пусть эти будут, хоть и не совсем честные. Лучше так…
Но только использование автомата Калашникова резко выбивалось из правил игры. Очень резко…
– Герр Штумберг…
Старший спортивный юрист, работавший на ФИФА, доктор Герхард Штумберг зашел в кабинет, вставил в компьютер диск…
На экране появились кадры побоища, которое уже окрестили «красным матчем» и «матчем ненависти».
Юристы смотрели это молча. Потом один спросил:
– Мы и это будем показывать?
Доктор Штумберг не ответил, хотя для себя он уже все решил.
– Все, начинаем разбор матча. До утра нам надо представить полный доклад…
Записей было много.
Экстренное заседание исполнительного комитета ФИФА было назначено на утро, но еще поздней ночью основные его члены собрались, чтобы выработать согласованную позицию. Только скандала и не хватало на исполкоме.
– Итак, герр Штумберг… прошу.
– Господа, я изучил судейство матча по записи. Двадцать семь серьезных нарушений. Из них двадцать пять в пользу «Салоников».
Наступило тяжелое молчание.
– Кто обслуживал матч?
– Риме, из Бельгии.
Все поняли без слов – опытный судья. Такое количество ошибок он мог допустить по двум причинам – либо подкуп, либо он, как и все, испугался и хотел просто выбраться из города живым.
Судя по тому, что произошло после матча, – не зря боялся.
– Хорошо.
Президент ФИФА посмотрел на членов исполкома, приглашая высказываться.
– Мы не можем дисквалифицировать греков, – сказал представитель британской федерации футбола, – так мы потеряем греческую федерацию и подадим неправильный сигнал русским. Это поддержка Путина.
– Неправильный сигнал мы подадим, – ответил немецкий представитель, – если оставим все так, как есть.
– Это не футбол, – высказался и итальянский представитель, – это бандитизм.
– Переигровка? – задумчиво сказал британец. – На нейтральном поле? Возможно, без болельщиков.
– Так мы накажем обе команды. А надо одну.
– К тому же слишком плотный график. Переигровка его нарушит. Нейтрального поля тоже нет, надо искать.
– Ради бога…
– Ради бога, Джон, ты что, не видишь?
– Я все прекрасно вижу! И ты прекрасно знаешь нашу политику! Мы не имеем права встать на сторону России. Ни в чем.
– Нет, не знаю. Мы слишком долго снисходительно относились к командам второго и третьего мира. Пусть победят… уравняем шансы. Но это слишком!
– Это слишком, – высказался и испанский представитель, – было применено оружие. Дальше только оружие на трибунах.
– Матч ненависти, – напомнил серб, – у нас это было.
Знаменитый матч ненависти в Загребе в девяностом – тот, кто это видел, тот никогда не забудет. Играли две команды – из Белграда и из Загреба. Сначала началась драка на поле, потом с обеих сторон болельщики выбежали на поле, и началась драка всех на всех – футболистов, болельщиков… всех. Потом разъяренная толпа выхлестнула на улицу – бить, жечь, громить. Утром Загреб было не узнать – перевернутые и сожженные автомобили, подожженные трамваи, разгромленные кафе. Некоторые историки считают именно матч ненависти началом открытого военного противостояния в бывшей Югославии.
А всего через несколько месяцев некоторые из тех, кто тогда дрался в Загребе, уже убивали друг друга в Вуковаре.
– И что? Ты хочешь, чтобы то же было в Греции?
– Нет, – представитель сербской футбольной федерации встал, – но я иногда думаю, а что было бы, если бы нас тогда наказали? Серьезно наказали, как надо. Ведь за тот матч так никто и не был наказан. Каждый разошелся со своей правдой и со своими ранеными и искалеченными. Пошел домой за ружьем, за автоматом. Какого черта, если за палки, за камни, за ножи никто не наказал? Почему бы не сделать больше?
…
– Может, если бы нас тогда остановили, этого всего не было бы?
Все молчали. Молчание прервал звонок телефона президента ФИФА. Тот послушал, ничего не сказав, отключил телефон.
– Еще один болельщик умер в больнице, – сказал он, ни к кому не обращаясь – Голосуем.
…
– Два варианта решений. Первый – переигровка на нейтральном поле. Второй – дисквалификация греческой команды. Прошу голосовать… первый вариант. Спасибо. Второй вариант…
Поднялись все руки, кроме одной.
– Спасибо.
– Только, – мрачно сказал испанский представитель, – объявим об этом через пару дней. Чтобы все, кто там остался, успели оттуда выбраться.
Через три дня исполком ФИФА объявил о своем решении – результат матча аннулирован, клубу ФК «Салоники» присуждено техническое поражение со счетом 0:3, кроме того, он на два года лишен права участвовать в любых еврокубковых матчах.
Так ФК «Спартак» прошел дальше.
Когда об этом объявили, в Греции снова вспыхнули беспорядки. Начали поступать сообщения об избиениях русских или тех, кто казался русскими.
Те, кто хотел ненавидеть, ненавидели. И с ненавистью так просто было не совладать.

26–28 сентября 2020 года
Анкара, Турция

Поверил ли он, криминальный комиссар полиции Стамбула Назим Хикмет, русскому, которого он подозревал в мафиозной деятельности?
Да, поверил. Именно потому и поверил.
Он жил в Стамбуле не первый год и знал, какая долгая и лютая вражда разделяет русские и кавказские кланы криминалитета – воров в законе. Если убивали русского вора в законе, то это наверняка был кавказец. И если убивали кавказского, то это почти наверняка был русский. Стамбул был настоящим полем битвы между кланами воров много лет, и в этой кровавой игре не было правил, вообще никаких. Сдать конкурентов полиции? Запросто.
И Назим Хикмет ожидал, что рано или поздно что-то подобное случится в его родном городе. Потому что не бывает так, что все больные, а ты здоровый, – рано или поздно ты сам заразишься. Они много лет разжигали кровавый конфликт в соседней Сирии – теперь смерть пришла и за ними. В стране полно беженцев, экстремистов, преступников…
Криминальный комиссар уже не доверял своему начальнику Гулю. Потому он написал рапорт и с ним, не отпрашиваясь, сел на самолет до Анкары. Столицы страны, где находилось Министерство внутренних дел. Он направил запрос на личный прием к заместителю министра, занимающемуся вопросами терроризма.
В отличие от Стамбула Анкара была расположена в самой глубине Турции. Трудно было представить себе более турецкий город и вместе с тем город, более не похожий на Стамбул.
Анкара, население которой сейчас перевалило за шесть миллионов человек, сто лет назад была маленьким провинциальным центром в турецком захолустье. Она была не первым, не вторым и даже не третьим городом Османской империи – болталась в конце списка. Анкаре повезло во многом случайно – когда столица страны Стамбул была фактически оккупирована британским экспедиционным корпусом, именно в Анкару отправили в ссылку опасно популярного у турецкого простонародья генерала Кемаля Ататюрка, победителя союзных войск при Дарданеллах и вообще единственного турецкого военачальника, который мог похвастаться одержанными победами. Те, кто его выслал – а высшее османское офицерство уже вовсю сотрудничало с англичанами, – боялись, что Ататюрк устроит переворот в столице, но и думать не думали, что именно здесь, в Анкаре, Ататюрк найдет себе надежную опору в виде еще не разложившихся войск (в отличие от войск столичного гарнизона) и практически мононационального населения провинции. Тут жили только турки, потому что лучшие места были оккупированы греками, армянами и черт знает еще кем. Именно с Анкары Ататюрк начал строить Турцию как национальное государство турков, и именно сюда он перенес столицу, потому что в Стамбуле ничего, кроме империи, построить было нельзя.
А Ататюрк закрыл имперский проект на долгие десятилетия, хотя сейчас мало-мальски сметливому человеку уже понятно, что империи не умирают…
Потому Анкара отличается от Стамбула всем. Тут мало воды, практически нету исторических памятников, если не считать аляповатых скульптур середины двадцатого века. Анкара строилась централизованно, тут нет старого центра с узкими улочками, а есть бесчисленные ряды бетонных курятников, похожих на застройку комблока, если не считать того, что они стоят на крутых склонах холмов, что придает ландшафту города своеобразие. Зато тут есть хорошо развитое метро. И канатные дороги – местность настолько холмистая и гористая, что канатка является самым удобным и быстрым транспортом.
И еще. В отличие от узких, извилистых улочек Стамбула улицы Анкары широки и просторны, по крайней мере основные. Их не перекрыть баррикадами, но по ним легко пустить БТРы и танки. Это если армия решится на очередной переворот.
В отличие от Стамбула, который до сих пор сохраняет свой интернациональный характер, Анкара мононациональна, здесь почти нет беженцев. Здесь живут только турки, и только для них тут есть место.
Только для своих…
От аэропорта комиссар взял такси до бульвара Иноню, где располагалось главное здание турецкого МВД.
Его должен был принять помощник начальника турецкой национальной полиции в ранге заместителя генерального директора. У жандармерии было свое начальство. Начальника звали Хакан Телаи, он был помощником генерального директора Центральной организации турецкой полиции, суперинтендантом полиции второго ранга и отвечал за вопросы борьбы с терроризмом.
Он отдал свой доклад административному помощнику и сел в приемной ждать, пока вызовут. Народа в приемной было немного, не сравнить с тем, что делается у них в Стамбуле. Примерно через два часа появился административный помощник.
– Суперинтендант Телаи примет вас в другом месте. Прошу за мной.
Они вышли из приемной… шли достаточно долго, кажется, даже зашли в другое крыло. Комиссар отметил, что здание довольно потрепанное – как его построили, так и не ремонтировали… лет тридцать, а то и сорок. Впрочем, в Турции всегда больше заботились об армии.
Суперинтендант Телаи оказался неожиданно молодым, с короткими усиками на смуглом от загара лице. На нем были «диктаторские» черные очки, какие любил носить генерал Эврен. Их он не снимал даже в кабинете.
– Господин суперинтендант.
– Не трудитесь докладывать по форме.
Суперинтендант нажал кнопку селектора.
– Два чая… все то, что вы написали… вы готовы подтвердить это под присягой?
– Так точно.
– И у вас есть доказательства того, о чем вы пишете? Планируемый теракт… массовое убийство, которое покрывается высшими чинами.
– Со всем уважением, я не написал «покрывается». Я написал – высшие чины проявляют поразительную бездеятельность.
Комиссар задумался.
– Доказательств немного, но… мне не дают вести расследование. Суперинтендант Гуль… я ничего не хочу сказать, это уважаемый человек, но…
– А вы знаете, что у суперинтенданта Гуля дядя был арестован за антиправительственную деятельность?
– Нет.
– Давно. На это не обращали внимания, хотя… может, и стоило бы.
…
– Конкретно. Что вы можете доказать?
– У меня есть расшифровки звонков. Записи на телефон, подтверждающие нарушения закона при проведении облавы на чеченцев.
Внесли чай. Секретарша, расставляя армуды с чаем, коротко глянула на комиссара Хикмета, но ничего не сказала.
– Вы уверены в невиновности чеченцев? Почему?
– Это не совсем так, эфенди.
…
– Возможно, среди тех, кто устроил бойню в Проливах, были чеченцы. А были и не чеченцы. Ошибка в том, что мы обвиняем чеченцев как нацию. А виновата религия. Если среди убийц и были чеченцы, то они пошли на это, потому что их религиозные лидеры приказали им это сделать.
– Да, религия всегда виновата…
Комиссар коротко глянул на помощника генерального директора – тот сохранял невозмутимое выражение лица.
– Вы говорили про телефон.
– Да, эфенди, вот он.
– Давайте его сюда.
…
– Да вы пейте чай, пейте. Остынет.
– Благодарю.
Чай и в самом деле был терпким и вкусным. Скорее арабским.
– Возможно, нам потребуются еще свидетели.
– Для чего?
– Для внутреннего расследования. Кто собирал для вас информацию?
– В основном мой помощник, инспектор Адам. Но дело не в этом, эфенди. Дело еще в информации, которую я получил. В Стамбуле возможен теракт с применением ОМП. Это главное на сегодняшний день.
– Вот это я не понял. От кого вы получили эту информацию?
– От осведомителя, эфенди.
– Какого именно?
– Русского. Он, судя по всему, связан с мафией. Русской мафией. Та хочет отомстить за бойню в Проливах.
– И вы считаете, ему можно верить?
– Полагаю, что именно в этой ситуации – да, эфенди. Если мы хотим раскрыть массовое убийство в Проливах и защитить жителей Стамбула…
– Да, да…
– Можно использовать возможности…
– А вам, комиссар, – можно доверять?
И тут комиссар осознал кое-что, отчего его прошиб холодный пот. Суперинтендант Телаи свой чай не пил.
Он пил чай, а суперинтендант не пил.
И он даже не видел его удостоверения, чтобы…
– Простите…
И его почему-то приняли не в кабинете, а в крыле здания, старом и явно нуждающемся в ремонте. 
Суперинтендант выдвинул ящик стола и смахнул туда его сотовый.
– Вот ваш брат думает, что вам можно доверять. А я вижу, что нет.
Комиссар попытался встать… но в глазах уже двоилось… а ноги не слушались.
Комиссар пришел в себя в машине… пришел в себя совершенно неожиданно, от сильного толчка на ухабе. Он и совсем мог не прийти в себя после того, что с ним сделали… но Аллах, видимо, решил, что ему еще надо пожить.
Во рту было полно блевотины… как только не задохнулся. Он с трудом вытолкнул ее изо рта языком…
Снова тряхнуло.
В машине было душно. Так душно, что голова, казалось, каждую секунду раскалывалась на миллион маленьких кусков, чтобы через секунду собраться вновь в единое целое и чтобы все повторилось. Каждый удар сердца словно удар тяжелого парового молота в висках… оглушительный шум крови…
Как же дешево он попался…
Он должен был предполагать, что и среди полицейских полно сторонников Серых волков. И в министерстве тоже!
Машина шла по какой-то ухабистой дороге, они свернули на нее только что. Двигатель шумел, но не настолько, чтобы не слышать разговоры. Говорили впереди, на переднем сиденье.
– Ты зачем сюда свернул? Я эту дорогу не знаю.
– Это дорога к старой каменоломне, где работал мой отец. Я эти места знаю.
– Каменоломне? Что мы там делать будем?
– Что и обычно.
– А закапывать как?
– Там есть места, можно гранатой породу обрушить. Никто не найдет.
– Еще гранаты не хватало!
– Не нервничай так, Мурат, все хорошо будет.
– Поехали бы как прошлый раз.
– Туда лучше не соваться. Мало ли…
Ухаб – их сильно швырнуло.
– Помнишь, тот фермер…
– Ему можно доверять.
– Да, но это сейчас. А завтра? Что, если он все же настучит? Он видел и меня и тебя!
– У тебя паранойя, брат.
– Да, потому-то я до сих пор жив…
Машину снова тряхнуло, потом еще раз.
– Ну вот. Видишь тот экскаватор? Почти приехали.
Двое – это были обычные парни, не слишком-то умные – были просто пушечным мясом в отрядах турецких неонацистов. Они родились недалеко отсюда, в нищей горной деревушке, где кое-какие семьи еще топили свои плиты дровами. А кто не дровами – тот дорогим привозным газом из баллона. Они не имели полного среднего образования, и слово «честь» для них было не пустым звуком.
Старшего звали Зеки. Когда ему было шесть лет, он видел, как его отец казнил старшую сестру. Ее вина была в том, что кто-то увидел ее с парнем, а деревенская молва доделала все остальное. Отец вывел ее на двор и повесил, а потом сказал, что она сама покончила с собой. Зеки все видел, но полиции ничего не сказал, а если бы и сказал, то это ничего бы не изменило, потому что полицейские из города были родом из этих же мест и считали убийства чести хорошим делом. В пятнадцать лет Зеки и сам совершил убийство по приказу главы клана – застрелил журналиста из Стамбула, который всюду совал свой нос и, как поговаривали, был еще и курд. Он считал, что поступил правильно и отец тоже поступил правильно. Как можно жить без чести? А курдов по-любому надо убивать.
Младшего звали Мурат. У него семья была побогаче, чем у Зеки, но все кончилось плохо. Его старший брат уехал в Германию и стал там гомосексуалистом. Отец покончил с собой от стыда, а Мурат пошел по плохой дороге, начал драться в школе, потом совершил первую кражу, потом еще одну. Полицейский инспектор, когда его поймали, завел в свой кабинет и спросил – хочешь в тюрьму? Мурат ответил «нет». Тогда полицейский сказал, что надо вступить в отряд Серых волков…
В Серых волках они нашли дисциплину, возможность стать кем-то, не имея денег. Им поручили выполнять мелкие поручения своих старших товарищей, потом – рекетировать торговцев. Потом узнали, что Зеки уже совершил убийство, и стали им поручать избавляться от неугодных. То есть убивать.
Так они познакомились с Мехметом, который служил в полиции, и еще кое с кем. Они пообещали, что если Мурат и Зеки будут делать то, что скажут, их потом возьмут на работу в полицию. Это была хорошая работа – твори что хочешь от имени государства, и никто тебе не указ.
В нужное время они заехали в здание министерства – там ремонт был, потом ремонтники то и дело ездили, а их машина как раз была одной из таких. Там им передали мешок и приказали вывезти за город и где-нибудь закопать, чтобы не нашли. Мурат и Зеки поняли, что в мешке человек, и испугались. Но перечить они не смели…
Теперь Зеки зарулил на каменоломню, где работал его отец, а потом камень кончился и отец потерял работу. Он тысячу раз ходил сюда с обедом для отца, и все здесь ему было знакомо.
– Помоги…
Вместе они вытащили мешок из машины, бросили на землю. Мешок шевелился. Зеки достал пистолет.
– Погоди, – сказал Мурат, который был поумнее.
– Чего?
– А если его потом найдут? В нем будет пуля из твоего пистолета.
Зеки подумал и сказал:
– Точно.
– Надо его зарезать.
– Точно. Пойди, принеси нож из машины.
Мурат принес нож.
– И сними с него мешок, иначе как его резать?
Мурат выполнил требуемое – и двое парней уставились на связанного мужчину лет сорока, может чуть меньше…
А мужчина сказал:
– Я комиссар полиции…
– Я комиссар полиции…
Комиссар понимал – это последняя его надежда. Призрачная. Эти двое – обоим хорошо если двадцать есть – исполнители, пушечное мясо. Он сам столько перевидал таких на допросах. Обычное дело – девушка приезжала в Стамбул из провинции, начинала жить жизнью европейки, постила фотки в соцсетях, не думая, что в ее родной деревне их тоже могут увидеть. Кто-то поехал в город, зашел в интернет, увидел фото… и вот, над семьей начинали смеяться, по деревне ползли слухи. И вот глава семейства снаряжал в город брата с приказом убить сестру.
Почти всегда такой мститель за честь семьи быстро попадался, на допросе в полиции, когда его спрашивали, зачем он это сделал, гордо смотрел на них и молчал. Потом отправлялся в тюрьму на пятнадцать-двадцать лет, твердо уверенный в том, что поступил правильно. В тюрьме такие были в авторитете…
Да чего говорить – его родной брат оказался ничем не лучше. Правда, у него рука не поднялась на сестру, и он решил наказать ее бойфренда.
Но только такие вот – они знают, что полиция не прощает убийства своих. И им совсем неохота погибнуть под пулями, или чтобы их избили до смерти в участке.
– Я… полицейский… меня… нельзя убивать.
Мурад и Зеки переглянулись.
– Если… отпустите меня… я вам помогу… клянусь.
…
– Вас убьют свои же… избавятся от свидетелей.
Мурад кивнул, они с Зеки отошли в сторону. Карьер поражал своими размерами и пустотой, ржавел брошенный экскаватор, ветер гонял пыль…
– Что делать будем?
– Надо выполнять приказы. Иначе нас убьют.
– Да, но он полицейский! Я не хочу убивать полицейского.
Если бы они были мусульмане, вопросов бы не возникло. Но Серые волки старались не идти на конфликт с государством.
– Мы дали клятву. Кто знает, кто он такой?
– Он полицейский.
– А если это не так?
– Это так, и ты это знаешь.
Вместо ответа бородатый Зеки вырвал нож из руки Мурата, сам при этом немного порезавшись.
– Ты трус, – сказал он.
В следующее мгновение прилетевшая откуда-то пуля ударила Зеки, и он упал, разбрызгивая вокруг свою кровь.
– Стреляют!
Хлопок выстрела. Мурад побежал к машине, но что-то ударило его, и он полетел на землю. Подумал, что надо ползти, но ноги уже не слушались…
Как я тут оказался? Да просто.
Я примерно представлял, что случится что-то подобное. Навел справки о комиссаре Хикмете – все, кто говорил о нем, сказали, что он честный и не лебезит перед начальством. А раз так – я подозревал, что переданная мной информация может послужить причиной того, что его решат убрать.
У меня была специальная программа на сканере. Сканере телефонов. Сканер мог не только дистанционно взломать чужой телефон, но и записать в него специальную программу – вирус, после чего телефон становился как бы маяком. Эта программа изначально была разработана для нужд ЦРУ, но потом ее аналоги появились на черном рынке.
Когда комиссар Хикмет вошел в здание МВД, я был рядом и включил телефон, чтобы прослушать, что они там говорят. А в нужный момент включил на запись. У них в здании была защита, но не слишком серьезная, а мой инструмент взлома делали лучшие русские программисты. Так что я сделал о‐очень интересные записи. Не знаю пока, кто на них, но сами по себе записи заставляют задуматься о том, что представляет из себя центральная организация турецкого МВД.
Проблема была только в том, что телефон отобрали.
Но я знал, что происходит, и примерно представлял, когда и как комиссара попытаются вывезти из здания. Как можно скорее. Мне удалось через тот телефон поймать обрывок разговора с какими-то бандитами насчет вывоза тела и определить номер телефона, на который был вызов. Дальше я просто дистанционно взломал его и запеленговал на карте.
Теперь мне надо было достать оружие. Причем быстро – его у меня не было, я вынужден был лететь на самолете следом за Хикметом, а в самолет с оружием не пройти.
Еще года два я не смог бы его достать, и мне пришлось бы анонимно звонить в полицию и сообщать о похищении полицейского комиссара – с далеко не очевидными результатами в итоге. Но сейчас… последние годы я отслеживал потоки поставок легкого оружия и боеприпасов через территорию Турции в Сирию различным организациям моджахедов. Оплачивала все это американская казна, а поставки шли через несколько частных компаний, таких как «Орбитал» и некоторые другие. Оружие шло румынское, украинское, болгарское и сербское, а количество было таким, что, например, болгарский завод в Вазове работал в три смены. Так что я теперь знал всех крупных торговцев Турции, которые принимали в черноморских портах набитые оружием сухогрузы и сушей перевозили все в Сирию, знал их склады и направления поставок. По крайней мере, часть оружия уходила налево и реализовывалась на местном черном рынке – так что «калашников» здесь был совсем не дефицитом. Так что мне за полчаса удалось обзавестись отличным новеньким болгарским «калашниковым» со всем, что к нему полагалось. Его мне передали рабочие с одного из складов, которые знали, что идет нелегальное оружие, и понемногу приторговывали им через свои странички в соцсетях. Как говорится, украдешь – все подешевле, чем купишь.
Отдал две с половиной штуки долларов, но хорошо вооружился.
И хорошо, что успел. Они ведь и в самом деле могли его прирезать… зверье местное, что с него возьмешь. Местные горы для стамбульцев – все одно, что для нас Кавказ.
Держа застреленных мною убийц на прицеле, я приблизился. Один был мертв, а другой – еще жив, но точно не жилец. Кстати, неплохо болгары оружие делают. Я купил «крынков» – так они на американском рынке называются. Наш «АКС‐74У», но приклад, как у «АК‐74М», пластиковый и калибр 7,62*39. К автомату мне додали китайский коллиматорный прицел, но сказали, что хороший, боевики Исламского государства не жаловались.
И я не жалуюсь…
И за тысячу – бешеная цена – еще взял «макаров», болгарский, с запасными магазинами и глушителем. Бешеная цена – но не поторгуешься, особенно когда видят, что тебе надо срочно, прямо сейчас.
Обыскал умирающего – ни пистолета, ни документов, оставил его в покое, пусть и дальше умирает. Подошел к комиссару.
– Как жизнь?
Комиссар Хикмет к шуткам не был расположен, потому я поднял его на ноги, прислонил к машине – он сам стоять не мог. Пошел искать ключ от наручников.
– Ты как… тут оказался?
– Стреляли…
С запозданием я подумал, что турецкий комиссар фильм «Белое солнце пустыни» не смотрел и шутку не поймет.
Печально.
Ключи я нашел у убитого, вернулся, расстегнул наручники.
– Пить дай…
– В машине посмотри, у меня нету.
С запозданием подумал, что я машину не посмотрел – вдруг там еще один ствол. А мало ли что этому турку в голову взбредет.
– Как ты меня нашел?
Фургон мы бросили, отъехав километров на сорок. Теперь ехали в моей прокатной машине.
– Я же говорю – стреляли.
Комиссар помолчал, потом сказал:
– Не знал, что у русской мафии такие возможности.
Я правил машиной. Мимо нас проносились деревеньки, которые отличались от наших зеленью и обязательной белой стелой минарета. Нутряная Турция, глубинная. Мы опять ехали в Стамбул.
– Ты бы, чем мафией меня называть, лучше бы поблагодарил. Они убить тебя хотели, я видел.
– Зачем ты меня спас?
– Зачем? Затем, что ты мне нравишься, комиссар. Я про тебя поспрашивал, все сказали – честный ты человек. А они – нет. Они убийцы. Негодяи.
Комиссар смотрел в окно, на проносящиеся мимо нас деревни и рощи фруктовых деревьев, потом сказал:
– С теми, кто убил ваших людей в Проливах, как-то связан Вахид Захар. Он радикальных взглядов, хотя у него хватает ума их не показывать. Он был на пристани Бостанджи, когда оттуда отправилась лодка с убийцами. Ему кто-то звонил с пристани Кабаташ, когда оттуда отправлялся зафрахтованный теплоход. Телефон потом выкинули в воду, нам не удалось установить звонившего.
– Я понял.
– Пока это все, что я могу сделать для тебя, русский. И я все равно у тебя в долгу.
– Давай я попробую кое-что для тебя сделать. Ты голоден? Есть хочешь?
Мы остановились в какой-то деревушке… до Стамбула было еще километров семьдесят. Местная сельская локанта – как кафе, но со своей спецификой. Простые, крестьянские блюда, сидящие весь день мужчины… это главы семейств. Они не работают, если есть такая возможность. Вообще, если нас Ленин и Сталин научили до пота лица вкалывать, то тут над турком надо с дрыном стоять. Только отвернулся – он тут же сядет, ляжет… здесь, как и во Франции, в Италии, работают, чтобы жить, а не живут, чтобы работать.
– Зачем ты пошел против своих? – спросил я, когда нам налили густого чечевичного супа. – Тебя же не просто так пытались убить?
Хикмет долго не отвечал, хлебал суп, и я думал, что он уже и не ответит. Но он вдруг оставил суп в покое…
– Свои? Я уже не знаю, кто мне свой. Вот тебе – кто свой?
Я пожал плечами:
– Друзья. Русские.
И тоже задумался – татар я почему-то не назвал. Хотя кто я – казанский татарин? Но как-то так получается, что казанский татарин я в Казани, в республике и не дальше, а за ее пределами – мы все русские. И кто как, а я в этом даже не сомневаюсь…
– А вот я… знаешь, я родился и вырос в обычной семье… у нас всего хватало, отец был чиновником, а чиновники всегда хорошо получали. У нас был дом, целый дом, понимаешь, была американская машина марки «Бьюик», на которой мы ездили на берег Босфора… и знаешь, у нас были слоники.
– Слоники?
– Да, слоники. Семь маленьких слоников, на комод поставить. У нас мама не работала, все время дому посвящала, семье. Эти слоники стояли на комоде, на чистой скатерти, а над ними были семейные фотографии. Мой отец дал нам всем хорошее образование… и знаешь что?
…
– Я подумал, что мы, наша семья – это и есть Турция. Это и есть турки. И то, что мы такие, – это хорошо.
– А на самом деле?
– А на самом деле я понял, что настоящая Турция – это вон те…
Комиссар показал на стариков, те подозрительно и неодобрительно смотрели на нас.
– Я прихожу к ним и говорю – произошло преступление, скажите, что вы видели, кто его совершил. А они молчат, потому что это их клан, их семья, их район – и в конечном итоге их правосудие. А я с законом, да плевать они на меня хотели!
– Тише!
Еще не хватало…
– А потом я узнал много нового и о моей семье. Мой отец, как оказалось, – приспособленец и лицемер. И взяточник. Мы всегда понимали, откуда в семье деньги, просто об этом не говорили. Есть деньги и есть. Моя сестра встречается с евреем, и, наверное, правильно делает, а мой брат стал бандитом…
– Может, не стоит так о родных?
– Стоит. Стоит! Ты такой же, как и они, получается. Семья превыше всего. Все в семью, верно?
Я кивнул.
– Ну вот.
Поговорили…
На въезде в Стамбул все было тихо. Я опасался постов, но их не было. Здесь вообще не стоят по дорогам, дань не взимают – не принято это.
– Куда тебя подвезти?
– Ближе к Таксиму, если не трудно.
– Не трудно…
Таксим – это европейская часть. Мы пересекали Босфор по громадному мосту, и я думал. Турки ведь многое сделали в двадцатом веке. Как и мы. Один этот мост… громадный, взметнувшийся над Стамбулом мост, который сейчас назван в честь жертв попытки последнего переворота, а ведь он не один, и метро под Босфором еще пустили, выполнили мечту еще последних османских султанов. Но сколько бы мы ни построили мостов, дорог и домов – общество остается тем же… мы не становимся другими. И это, наверное, плохо.
У Таксима я остановился, где можно было. Там пешеходная зона, нельзя дальше.
– Спасибо.
Комиссар открыл дверь машины.
– Это тебе спасибо…
Б…, а еще говорят – тринадцать войн.
Что дальше будет? А хрен его знает. Надо думать.
Мне пришло в голову – проследить комиссара до его дома. Не то чтобы… просто мало ли, как и когда понадобится. Я все-таки на работе – по-прежнему. И моя работа здесь. Я потерял источник в стамбульской полиции, и мне нужен новый. А комиссар Назим Хикмет перестал верить в то, что делает. И перестал верить в свой народ.
На Таксиме всегда толпа, потому мне удавалось идти почти вплотную, в нескольких шагах. Я следил за комиссаром, боясь, что потеряю его в толпе, – и не видел, что происходит вокруг…
Мы вышли к какой-то улице… а на площадь Таксим выходят главные улицы как относительно бедных, так и богатых районов… комиссар прошел несколько шагов, а я все еще был в толпе… и тут загремела автоматная очередь…
Стрелял какой-то молодой парень… у него был скутер, и он явно ждал свою жертву. Я навсегда его запомнил – патлатый, волосы почти как у бабы, черная куртка, безумные глаза. У него был автомат… «Узи», кажется.
Он уже отстрелялся и собрался бросить автомат и удирать на скутере, когда я толкнул какого-то мужика, мешавшего мне, и выхватил пистолет.
– Стой!
Парень посмотрел на меня… безумные глаза, то ли фанатик, то ли наркоман, а потом он повернул в мою сторону автомат, и выбора у меня не оставалось. Я выстрелил… парень повалился вместе со скутером как подкошенный, затих.
С улицы бежали полицейские, и я понял, что лучше и не пытаться уйти. Пристрелят. Потому я просто бросил пистолет и поднял руки.

28 сентября 2020 года
Стамбул, Турция

Привезли меня в полицейский участок. Хорошо хоть не били по дороге, хотя наручники надели. Заперли в одиночку – небольшое такое помещение, довольно чистое.
Я думал, что дальше. На первый взгляд, не все так плохо. Единственное, что мне могут предъявить, – незаконное хранение оружия. Не слишком тяжкая статья. Могут и закрыть на это глаза – я все-таки убил убийцу полицейского, который начал стрелять из автомата в центре города.
Но это если мне удастся выскочить быстро, почти сразу. До тех пор, пока информация не дойдет до Анкары и пока убийцы из Центральной организации МВД не поймут, что я убил их людей и что я единственный свидетель их преступлений. Тогда мне не жить.
Я начал думать о том, как мне подкупить полицейского, притом что с собой у меня ничего не было, но все решилось само собой.
Дверь отперли, в комнату вошел мужчина лет сорока, загорелый, чисто выбритый. Черная кожаная куртка, джинсы – типичный бандит или экстремист. И в его лице было такое… что я понял, кто он, еще до того, как он заговорил.
– Меня зовут Мустафа Хикмет. Я хочу знать, как умер мой брат… – С этими словами он достал «глок» и направил его на меня. – И если ты солжешь, я тебя убью прямо сейчас…
Как умер Назим Хикмет? Хороший вопрос…
А еще лучше пистолет у бандита – в комнате полицейского участка.
Или он не бандит? Откуда я знаю, что он бандит – только из обмолвки комиссара Хикмета? Может, это было ругательство, а не профессия?
В любом случае выбора мне не оставалось.
Я заговорил. Я рассказал почти все, что знал, ну за исключением того, что рассказывать было нельзя. Мустафа Хикмет во время рассказа едва сдерживался, темнел лицом. Потом он не выдержал.
– Хватит!
Я замолчал. Мустафа вскочил и нервно заходил по комнате, едва не сталкиваясь со стенами. Как слепой. Потом выкрикнул, ни к кому не обращаясь:
– Ублюдки! Вы же обещали!
– Твои друзья? Они националисты? Это они убили твоего брата, хотя обещали не делать этого?
– Заткнись!
…
– Заткнись.
Мустафа уставился на меня, что-то решая для себя, потом пистолет его опустился.
– Ты ведь из русской мафии, так?
– Допустим, – ответил я.
– И тебе не все равно, что произойдет с русскими в этом городе?
– Не все равно.
– Тогда слушай, русский. Я сейчас выведу тебя из участка и отпущу. Иди к своим в посольство и расскажи, что скоро произойдет в этом городе, да? Здесь есть террористы. Они собираются совершить теракт на стадионе во время игры «Спартак» – «Фенербахче». Скажи это своим, и пусть «Спартак» не приезжает, а тех, кто собирается это сделать, арестуют.
Я не поверил своим ушам.
– Ты серьезно?
– Вполне, русский. Этот план разрабатывался давно. Те, кто собирается это сделать, убили моего брата. Я только сейчас понял – они прослушивали наш телефон дома, потому что не доверяли мне и хотели убить моего брата. Я хочу убить их руками русских. Или мафии, мне все равно. Пусть они умрут, русский. Сделай это.
Я думал, как мне поступить. Ни в коем случае нельзя допустить, чтобы Мустафа во мне усомнился. Иначе я могу получить пулю в голову прямо сейчас, чтобы никто не узнал о том, что он мне рассказал.
– Хорошо, – медленно сказал я, – но что ты дашь мне за то, что мы расправимся с твоими врагами?
Мустафа недоуменно уставился на меня.
– Разве это не твои люди, русский? Не твоя футбольная команда? Что ты хочешь?
Типично турецкий вопрос. Турок за свою футбольную команду убьет.
– Хочу знать, кто убил наших на теплоходе. Скажи мне. И этим ты оплатишь смерть своих врагов.
Мустафа смотрел на меня, раздумывая.
– Это они сделали.
– Кто?
– Исламисты. Проклятые бородачи.
– Мне нужны имена. Ты же их знаешь, так?
Мустафа нехорошо посмотрел на меня, и я подумал – пережал… п… ц. Но оказалось не так.
– Это исламисты. Заказчик – шейх Кораи.
Я снова не поверил своим ушам.
– Правоверный из Бирмингема?!
– Он самый. Только его уже выслали, он сейчас, кажется, в Тунисе.
– Он же васатист.
– Он лжец. Как и все его люди. Он сумел обмануть даже кое-кого из наших. Он собирает деньги за счет того, что его считают умеренным, и переправляет их на подготовку смертников. У него лагеря в Ливии, в Египте, в Йемене, в горах Радфан, Аллах знает где еще. Этот человек делает то, что он делает, потому что хочет, чтобы наступил конец света!
– Зачем шейху было убивать наших людей?
– Не знаю, русский. Но думаю, чтобы освободить место для своих людей. Людей шейха Кораи все больше в Стамбуле, они собирают закят и переправляют его шейху. Теперь закята будет больше.
Я не поверил. Но кивнул.
– Имена?
– Главный у них здесь – Вахид Захар. Косит на умеренного.
Так и есть!
– Кто стрелял?
– Я не знаю точно, русский. При этом не присутствовал. Но думаю, Огюз.
– Кто это?
– Он все время с Захаром, они из одной деревни, там вся деревня – фанатик на фанатике. У Огюза большая семья на границе, думаю, он хоть сколько мог стрелков в город привезти. Дело-то нехитрое.
– Кто навел?
– Этого я не знаю, русский. Найдешь Захара – у него и спроси.
Я кивнул:
– Хорошо, Мустафа. Я проверю, и если это правда, то смерть своих врагов ты оплатил. Но только если это правда.
– Это правда, русский. И поторопись. Матч твоего футбольного клуба – послезавтра. Если ты их не остановишь – умрут сотни, может, и тысячи.
– Назови имена.
– Главный – Мурат Огеддир. Его группа. Еще Тургай Азатлык. Его задача собрать как можно больше болельщиков. Он готовит массовую драку.
– А полиция?
– Там тоже они.
Вот народ… у нас к матчам стадионы окружают, пропускают с металлоискателями, отбирают стеклянную тару, целый список запрещенного к проносу. Здесь…
– Я тебя понял.
– Иди за мной. Руки держи за спиной.
К моему удивлению, Мустафа Хикмет действительно вывел меня из участка. На выходе он просто показал какое-то удостоверение и сказал, что забирает меня по государственной необходимости. Удивительно, но это прокатило – без документов, безо всего, просто так забрал задержанного по делу об убийстве – и все. Ну и бардак…
Мы вышли на улицу, Мустафа показал на небольшой фургон «Форд».
– Садись.
Я подчинился. Мы поехали к берегу… фургон был маленький, с обычную легковушку.
– Назим… ты разговаривал с ним? – спросил Мустафа, управляя машиной. – Он тебе говорил что-то обо мне?
Я покачал головой.
– Назим… он был лучше меня, – задумчиво сказал Мустафа, – он был честным. Он всегда поступал правильно. Не то что я.
И тут мне в голову пришло… не знаю, как мне пришло в голову так рискнуть. Будь у меня время подумать – я бы не решился…
– Ты ведь понимаешь, что нас связывало с твоим братом?
Мустафа покачал головой.
– Назим помогал нам. Братве. И уже давно. Мы платили ему. Мы встречались много раз, это был не первый.
Мустафа ударил по тормозам… сзади нас даже легонько стукнули, засигналили на разные голоса, но он не обращал внимания. Несколько секунд… я думал, он в меня выстрелит. Но Мустафа… он расхохотался.
– Брат… ну тихоня… брат… значит, он был вашим человеком в полиции?
– Да, – подтвердил я.
И солгал. Но это ничего. Потому что Мустафа мне тоже солгал. Он идиот. Думает, что я не догадаюсь, что он сдает своих.
Или просто таким образом успокаивает свою совесть. Но мне плевать. И на его совесть. И на него самого.

01 октября 2020 года
Стамбул, Турция

Когда ты читаешь про историю, связанную с отравлением в Солсбери, первое, что поражает – это непрофессионализм тех двух идиотов, кем бы они ни были. У них не оказалось даже проверяемой легенды на случай раскрытия. Я подозреваю, что они были спецкурьерами, должны были что-то забрать или отдать. Подозреваю, что деньги. Операции со спецкурьерами и раньше готовились наскоро, а теперь – тем более. Купили билеты, прилетели, добрались до места, там ничего не было, пошли на запасную точку, там тоже ничего – решили, что операция сорвалась, и улетели. Им и невдомек было, что кто-то их все время вел и приурочил к их короткому и бесславному визиту в Соединенное Королевство попытку отравления бывшего шпиона.
У нас, в СВР, все давно отработано. Сигнал о необходимости срочного контакта оставили на русскоязычном форуме, посвященном путешествиям, – в виде поста, в котором на одной из фотографий, помеченной условным знаком, было фото места контакта. Контактер прилетел в Стамбул из России – скорее всего, либо как турист, либо как журналист. С этим нет никаких проблем, если сделана домашняя работа. То есть у вас нормальный, а не полученный по списку паспорт, есть проверяемая биография в виде места работы и страниц в соцсетях. Если все это есть, то вы всего лишь один из сотен тысяч туристов, и никакие big data вам не страшны.
Местом встречи была новая линия фуникулера Кабаташ – Таксим, открытая всего несколько лет тому назад, стамбульцы зовут его просто «новым» или «новым туннелем» (здесь произносят коротко – тунель). Линия очень востребована – снизу причал Кабаташ и трамвай, с верхней станции вы попадаете на площадь Таксим, и с нее можете выйти на самую туристическую улицу Стамбула – проспект Истикляль (Независимости). Здесь он занимает то же место, как в Питере Невский проспект. Хотя проспектом из-за его ширины Истикляль именуется лишь постольку-поскольку…
На место я приплыл на обычном турецком пароме. Идти там до нижней станции всего ничего. С парома я вышел одним из последних, чтобы проследить, кто останется на пароме без видимых причин и не выйдет, пока не выйду я. Таких не оказалось. Турки, кстати, очень безалаберны, и как только паром подходит к пристани – они с борта перепрыгивают на пристань, даже несмотря на висящие везде таблички с просьбой этого не делать.
На фуникулер стояла очередь, очень туристический маршрут. Я попал в ее конец и в первый фуникулер не попал – надо ждать второго. Ничего, подождем…
Полковника Хамроева нигде не было видно.
– Извините…
– Да?
– Не подскажете, мы правильно идем к проспекту Истикляль?
Мне под нос сунули туристический путеводитель. Там ручкой было обозначено место предполагаемого контакта.
– Да… как только выйдете на Таксиме – вот в эту сторону…
Точкой контакта была обозначена одна из туристических шаурмятен на Истикляле. Я вместе со всеми вышел на Таксим, прошел на Истикляль, но вместо того, чтобы стоять за шаурмой, встал у соседней тележки и купил себе типично стамбульское лакомство – жареную свежевыловленную рыбу в разрезанной пополам булке. Ко мне подошел местный кот, жирный, черный и наглый, я поделился с ним рыбой и принялся есть оставшееся, посматривая по сторонам.
Контактер появился через несколько минут, какой-то встрепанный.
– Прошу простить, немного задержался.
– Ничего. Та девица… с которой вы были? Ваша жена?
– Нет, она из Академии.
Я заметил ее на фуникулере – привлекательная особа. Раньше такое обычно не допускали, чтобы действующие сотрудники путешествовали с выпускницами Академии СВР.
– Завидую. Что произошло?
– Аварийная ситуация. Кстати. Я должен был сказать, что я от Хамроева.
Я кивнул.
– Сказали. Дальше.
– У вас были контакты в МВД. Надо передать информацию.
Я выругался про себя.
– У меня больше нет контакта в МВД, я же сказал. Моего контакта убрали вместе со всей семьей.
Бардак. Они что, не внесли информацию?
Контактер явно такого ответа не ожидал.
– И что же делать? – просто сказал он.
Идиот.
– Какую информацию надо передать? О чем?
– О том, что Стамбул находится под угрозой террористической атаки. Цель атаки – футбольный матч «Спартак» – «Фенербахче» на стадионе Фенербахче…
Я протянул руку – с картой памяти от телефона.
– Все на носителе. Мои соображения – там же.

Вечер 1 октября 2020 года
Москва, Россия
Кремль
Экстренное заседание
Совета безопасности РФ в сокращенном составе

На то, чтобы обработать поступившую информацию и доложить ее наверх, ушло чуть меньше часа. Во многом то, что произошло, потом зависело от одного-единственного фактора: Турция стояла у аналитиков в приоритете из-за Сирии и сбитого самолета, так что входящие сообщения из этой страны обрабатывались в приоритетном порядке. Через тридцать семь минут информация из Стамбула была доложена директору СВР, который в это время был на работе. Оценив ее, он позвонил напрямую президенту по сотовому, номера которого не знал почти никто. А уже через час в одном из залов Кремля собрались руководители спецслужб, причем совещание собирали настолько быстро, что на столе не было ни графинов с водой, ни минералки, ни даже бумаги для записей.
Президент, который только что вернулся с Валдая, вошел в кабинет бодрой, уверенной походкой, занимая место, кивнул, не адресуясь ни к кому.
– Можно начинать.
Встал директор СВР.
– Товарищи (господа тут почему-то не приживалось), поступило экстренное сообщение из Стамбула. Источник сообщает, что группа экстремистов, среди которых есть и офицеры турецких служб безопасности, послезавтра, примерно в девятнадцать ноль-ноль по московскому времени намерена совершить террористический акт в городе Стамбул с применением оружия массового поражения. По сообщению источника, террористы намерены атаковать стадион Фенербахче, на котором в это время должен будет проходить футбольный матч «Спартак» Москва – «Фенербахче». Предположительная цель террористов – дестабилизация обстановки в стране с целью провоцирования военного переворота, массовые беспорядки и в конечном итоге – захват власти…
Повисло молчание. Все прекрасно помнили, как в 2016 году произошла попытка переворота, а кое-кто даже знал, кто позвонил Эрдогану по сотовому, и тот, ничего не перепроверяя, немедленно скрылся с курорта, на котором он отдыхал. За полчаса до того, как там высадилась группа спецназа, верная заговорщикам, с целью его захвата и возможной физической ликвидации.
А если это знать, то становится более понятной и та странная история со сбитым российским бомбардировщиком, и то, почему в верхушке Турции одни говорили – это мы приказали, а другие лихорадочно звонили по московским номерам извиняться и говорить, что они тут ни при чем. Сбили военные – те, кто поддерживал идею военного переворота. Сбили националисты, которым отнюдь не по душе был нынешний курс Турции. А действующая власть оказалась меж двух огней. Принять на себя ответственность – поссориться с великим северным соседом с непредсказуемыми последствиями. Откреститься от содеянного, извиниться – навлечь на себя обвинения в национальном унижении и сыграть националистам на руку.
– Откуда такие данные? – спросил министр обороны.
– Из надежных источников, – отмахнулся директор СВР, – организаторы теракта, по всей видимости, в среднем офицерском звене турецкой армии, исполнители, вероятней всего, исламисты. Цель – как предполагает наш источник – дестабилизация обстановки в стране, создание условий для государственного переворота и военной диктатуры. Но не исключено, что и среди офицеров есть тайно сочувствующие исламистам. Костяк группы, скорее всего, сформировался в районе боевых действий в Сирии. Среди них, как и среди нас, хватает людей, психологически травмированных и готовых на агрессивные действия.
– Предполагает? Не исключено? Мы не можем полагаться на источники в таком вопросе, возможны провокации.
– Провокации? Какие? Информация есть в том виде, в каком она есть, времени для выстраивания реакции у нас нет. Нас готовятся ударить, и нам нужно принимать ответные меры, немедленно. Есть простой способ ответа – «Спартак» не едет на матч.
– Да, и ему засчитывают техническое поражение, – сказал заместитель министра обороны и директор ГРУ, – этого только не хватало.
Директор ГРУ был футбольным болельщиком, но скрывал это. Он даже вел статистику по матчам.
– Зато все останутся живы.
– Не факт. Болельщики уже в Стамбуле. Террористы могут принять решение атаковать, даже если клуб не приедет. Болельщики остаются как цель.
– Товарищи, – сказал директор СВР, – предлагаю заслушать товарища Оздоева Мустафу Булатовича, много лет проработавшего в Турции на нелегальной работе. В настоящее время он ведет это направление в штаб-квартире, и у него есть интересные мысли по поступившему сообщению.
Президент сделал разрешающий жест рукой, один из сотрудников девятки вышел за дверь и вернулся с приглашенным. Проводил до кафедры, настороженно встал рядом. Человек, у которого нет допуска, априори опасен.
– Товарищи…
…
– Для начала кратко о текущем состоянии дел в Турции. – Ведущий тюрколог внешней разведки России поправил очки. – Оно характеризуется нарастающей нестабильностью, разочарованием и потерей режимом своей традиционной социальной базы. Если углубляться в прошлое, то приход к власти умеренных мусульманских лидеров стал возможен лишь ввиду их значительных успехов в либерализации экономики и взятого курса на вступление в Европейский союз. Однако кампания по достижению членства в Европейском союзе не увенчалась успехом, а с восемнадцатого года резко обострилась и экономическая ситуация в стране. Таким образом, от режима стали отходить все более широкие слои городского населения, раздраженные тем, что власти не удается продолжить политику ускоренного экономического развития.
В этой связи в прошлом и нынешнем году в деятельности режима стал все более заметен исламский и популистский крен, нарастающий на фоне серьезных экономических трудностей и девальвации лиры. Дошло до того, что нынешний президент страны публично заявил о возможности ускоренного предоставления гражданства миллионам беженцев из Сирии, что вызвало широкое народное возмущение и сыграло на руку националистам. По всей видимости, кампания по массовому предоставлению гражданства связана с желанием правительства получить новую опору в лице миллионов деклассированных, изгнанных из своих мест элементов, которые к тому же еще и глубоко религиозны.
Однако нужно констатировать и то, что режиму, воспользовавшемуся провалом попытки переворота 2016 года, в целом удалось эффективно зачистить и взять под контроль ранее недоступные ему структуры армии и госбезопасности. В настоящее время находятся под следствием, судом и отбывают наказание более двухсот офицеров высшего ранга от полковника и выше, подобной ситуации не было еще никогда.
Надо отметить и тот факт, что дестабилизация Турции на данном этапе выгодна и извечным противникам националистов – исламистам. Для исламистов дестабилизация Турции означает возможность взять реванш за поражение в Сирии, возродить структуры Исламского государства, которые ждут своего часа, начать джихад в стране, население которой превышает сирийское почти в десять раз, а также создать предпосылки для дестабилизации всего региона с разжиганием религиозной войны почти на половине южных границ России.
В связи с чем я оцениваю как вполне вероятную информацию о том, что группа офицеров среднего ранга самостоятельно или в сговоре с радикальными исламскими группами намерена совершить резонансный теракт с целью общей дестабилизации обстановки в стране, возможно, силового освобождения своих лидеров и начала вооруженного восстания с потенциальным переходом в гражданскую войну. Сейчас обвальная дестабилизация обстановки в Турции выгодна очень многим внешним и внутренним игрокам.
Директор СВР сделал нетерпеливый жест рукой, означавший – покороче.
– Источник упомянул в качестве организатора террористической атаки шейха Караи. Шейх Ахмадалла Караи родился в Лондоне в одна тысяча девятьсот шестьдесят пятом в состоятельной семье, отец владел текстильной фабрикой. Пятый и младший сын в семье, закончил Лондонскую школу экономики, пытался работать на фабрике своего отца. В тридцать пять лет ушел в ислам, стал помогать радикальным исламским группам, переехал в Египет и закончил университет Аль-Азхар, имеет степень в фикхе. Примкнул к умеренному движению Аль-Васатыйя, стал проповедовать в Великобритании. Свою штаб-квартиру он организовал в неблагополучном районе Бирмингема, за что и получил прозвище «Проповедник из Бирмингема». Организовывал подпольные молельные комнаты, делал упор на привлечение в ислам белых европейцев, этнических англичан из неблагополучных, рабочих районов. Радикализовался примерно в двенадцатом году после начала Арабской весны, в 2015 году выслан из Великобритании по решению МВД как лицо, представляющее серьезную общественную опасность. Точное его местонахождение неизвестно, но предположительно шейх перемещается по странам Северной Африки, выкладывает в сеть видео с проповедями и уроками в фикхе.
…
– Шейх Караи считается умеренным, он не связан ни с Аль-Каидой, ни с Исламским государством, его банковские счета в Великобритании не заблокированы, сам он и его организация не признаны террористическими, несмотря на то что есть свидетельства финансирования им боевиков «умеренной мусульманской оппозиции» в Сирии и Ливане. В две тысячи шестнадцатом в интернете всплыла информация, что в США за государственный счет готовили исламских боевиков для завершающего удара по режиму Асада, подбором и переправкой боевиков занимался шейх Караи. Развития скандал не получил.
Деятельность шейха Караи, его проповеди во многом противоречат исламу. В частности, основной направленностью его интересов является соединение политического ислама и радикального национализма, снятие безусловного запрета шариата на любые проявления национализма и использование национальной ненависти, межнациональных противоречий вкупе с исламским радикализмом как тарана для взламывания многонациональных государств с исламским меньшинством или многонациональных государств с исламскими народами. Такие государства сосредоточены прежде всего в Средней Азии, таким же государством является и Российская Федерация. Показательно, что шейх резко активизировался с две тысячи шестнадцатого года, призывая к джихаду против Российской Федерации на основании того, что РФ ввела войска в Сирию. После разгрома Исламского государства шейх использовал свои логистические и финансовые возможности для вывоза уцелевших в страны Африки, в частности, в Ливию, Нигерию, Кению, что уже привело к обострению обстановки в этих странах. Характерно, что и там шейх Караи продвигает трайбалистскую, племенную версию ислама, что позволяет ему находить взаимопонимание с местными племенными лидерами лучше, чем кто-либо другой из исламского джихада.
…
– Таким образом, по совокупности можно заключить, что шейх Караи, скорее всего, является законспирированным агентом британских спецслужб и действует в их интересах. Возможно, и американских тоже. Именно шейх Караи мог найти общий язык с находящимися в зоне боевых действий в Сирии турецкими военнослужащими и парамилитарными группами, и именно шейх Караи является наиболее вероятным кандидатом на роль лидера и объединителя радикальных исламских и националистических групп Турции. В частности, именно шейх Караи единственный называл курдов собаками и плохими мусульманами, что противоречит Корану, но не может не привлекать националистов…
– Хорошо, – сказал директор СВР, прерывая речь, – у вас все? Спасибо…
Когда лектор-тюрколог, не имевший допуска, чтобы присутствовать на заседании Совбеза, покинул зал, снова воцарилась напряженная тишина.
– То есть источник, скорее всего, прав, – подытожил президент.
– Скорее всего.
Следующий вопрос никто не осмеливался задать, а президент не задавал.
Что делать?
Картину, в общем-то, представляли все. Сообщение могло быть чем угодно – правдой, провокацией, ловушкой… чем угодно. Турция – член НАТО, активные действия в ней рискованны вдвойне. Нет никаких гарантий того, что это не очередная провокация британцев, которые ищут casus belli – повод для войны. Причем ищут так, чтобы подставить одного из самых сомнительных и ненадежных членов НАТО и одновременно с тем самых сильных. Турция! Страна со второй по численности армией НАТО после США. И одновременно с этим – не европейская страна, которую не жаль пустить на распыл в геополитической топке, поссорив заодно Россию и с исламским миром.
Сообщить туркам? Но кому? Какова гарантия, что на той стороне сообщение не примет один из заговорщиков и, поняв, что основной план раскрыт, не задействует запасной? Всякое может быть, борьба в высших эшелонах власти в Анкаре обострилась до предела, а военные уже много лет как крысы загнаны в угол и готовы на все. Звонить напрямую на самый верх? А если эта игра и санкционирована с самого верха? Или предатель будет в числе тех, кто получит приказ из президентского дворца?
Как вообще можно быть в чем-то уверенным в Турции, если ее власть раскололась на несколько смертельно ненавидящих друг друга лагерей, которые уже готовятся схлестнуться?
Оставить все как есть? Даже под каким-то предлогом не пустить «Спартак» на этот матч? А что, если это часть большой игры, призванной спровоцировать войну России и Турции? Если не остановить это сейчас – найдется новый повод, новый casus belli. Только об этом никто знать уже не будет, пока на Первом канале не появится заставка экстренного выпуска. В Турции хватает россиян, это дешевая и приветливая страна. Даже когда прямого авиасообщения не было, все равно, кружными путями, добирались. А ведь это все – цели для атаки.
Но самое страшное – если теракт случится и два общества, русское и турецкое, начнут требовать крови.
Они ее получат…
Президент думал о том же самом… о войне, о крови… о той трясине, в которой безнадежно барахтались они все. Этот конфликт на Украине… его можно было бы урегулировать… через год… через два. Цинично, грязно, подло, наплевательски – как это всегда делалось и делается у нас. И делаться будет. Так, как заморозили Абхазию, Карабах, Приднестровье. Пусть грязный и бесчестный – но мир. И тут был бы мир. Через пару лет все наплевали бы и забыли.
Если бы не два народа, которые день ото дня, месяц от месяца, год от года множили и множили вражду, не давали забыть, не давали политикам предать.
А только предательством и решается… иначе их не отвлечешь.
Вот, народ как львица встает и как лев поднимается; не ляжет, пока не съест добычи и не напьется крови убитых… 
Это народ. Придурок тот, кто говорит, что нет в России демократии. Есть, только демократы тут такие, что… какие демократы, такая и демократия, короче.
Семь лет идет война. Семь.
А если то же самое начнется и с Турцией? Если два народа возненавидят друг друга и захотят крови?
Впервые Турция и ситуация в ней заинтересовала по-настоящему Кремль после начала событий в Сирии и сбитого российского бомбардировщика. До этого Турция представлялась не слишком-то интересной страной на южном фланге, не слишком-то сильной, чего говорить, у них на вооружении до сих пор есть «Фантомы». Были заказаны несколько серьезных исследований по этой стране, как открытой, так и закрытой тематики. Президент читал их. Скорее всего, тот, кто сейчас перед ними выступал, был одним из авторов этих исследований. Президента поразила одна высказанная мысль, он даже по карте проверял. Турция – единственная страна, которая отделяет Ближний Восток от России, Балкан и стран Южной Европы. Он еще раз проверил по карте – да, так и есть. Светская, модернизированная, стремящаяся в Европу Турция есть то единственное, что отделяет, скажем, Ирак от Черного моря и выхода к самым уязвимым точкам России. Города на Черном море, Сочи, Новороссийск, Крым. Кавказ. Со стороны Европы – Болгария, Румыния. Выбить эту пробку – и уже через несколько дней на южном побережье Черного моря окажется ваххабитская орда, а ситуация вернется в семнадцатый век, когда Суворов отбивал у турок северное побережье, когда обустраивались там города. А ведь это главное российское экспортное направление, Новороссийск – ключевой порт региона, загружен на сто процентов, и уже сейчас на подмогу к нему готовится Тамань, построенный в чистом поле огромный экспортный порт на замену украинским – Новороссийск уже не справляется, и расширять некуда. Один-единственный теракт, одно нападение на порт – и пиши пропало. Взлетят ставки фрахта, сразу станет менее выгодным наш груз, десятки миллиардов, потраченные на обустройство самих портов, путей к ним, огромная работа по расшивке узких мест, расширению и электрификации путей… а сделали теперь так, что в порты составы прямо под магистральными локомотивами заходят, без перецепки – так вот все это пойдет прахом. А ситуация вернется к началу Первой мировой, когда Турция то и дело перекрывала Проливы, и в портах Юга гнил наш основной тогда экспортный товар – наш хлеб. Ведь во многом из-за этого, в отчаянной попытке любой ценой открыть для нас Босфор и Дарданеллы, сорвать, наконец, удавку с шеи России, и решился Николай II на вступление в войну. А теперь – вернуться туда, откуда начали?
А ведь он поклялся сам себе еще тогда – передать Россию преемнику лучшей, чем передали ему. И что теперь?
Именно потому тогда-то и было принято решение: не обострять. Показательно наказать, конечно, тем более что повод был – надо было развернуть привыкший к Турции турпоток, помочь Крыму, но отношения не рвать, дать понять, что мы в Турции по-прежнему заинтересованы, и никакого военного ответа, ни в Сирии, ни где бы то ни было еще. Турки поняли… но теперь – вот. Кто-то все-таки хочет выбить эту пробку, чтобы джихадисты хлынули к Черному морю, чтобы в регионе началась война. Не мытьем, так катаньем… твари.
– Предложения? – устало сказал президент.
– Разрешите?
Президент сделал жест рукой.
Директор ГРУ по привычке встал, перед тем как докладывать – военный человек. Гражданские не вставали – не принято было.
– ГРУ Генерального штаба совместно с ВКС ведется постоянный мониторинг ситуации в регионе. За последние два месяца из общей тенденции выбивается значительная активизация в регионе Великобритании. Трафик в посольства в Анкаре, Афинах, Бейруте вырос от двадцати до пятидесяти процентов, значительно активизировались силы на базе в Акротири, туда на постоянной основе переброшен эскадрон 22 САС, что бывает только перед крупными операциями. Налет британцев на Фамагусту мог быть как попыткой перехватить опасный груз, так и попыткой замести следы. Отмечена также повышенная активность контактов британцев как с Израилем, так и на Аравийском полуострове. Все это в контексте выхода Великобритании из Европейского союза может свидетельствовать о том, что Великобритания начала свою игру за восстановление имперского господства в регионе, возможно, даже не ставя в известность США и в ущерб интересам США. Почти наверняка эта игра ведется против интересов России.
– Что-то удалось узнать конкретное?
– Нет.
Великобритания была закрыта уже несколько лет, расшифровать ее обмен напрямую не удавалось. Раньше читали, но это было до того, как одна гнида продалась за красивую жизнь и британцы закрыли все технические уязвимости в их системе.
Теперь можно говорить и говорить, но если нет расшифровок конкретных сообщений, можно считать, что нет ничего. Общие контуры, это и так понятно, но где, когда, кем, как будет нанесен удар?
И ко всему прочему теперь британцы и американцы тупо наказывали нас за любую активность. Санкциями. То есть они ходят, как хотят, где хотят, а ты не мешай, а то получишь.
Президент вырос в ленинградском дворе не в самом лучшем районе, и подобное состояние дел вызывало у него холодную ярость. Если кто-то думал, хоть на минуту вообразил, что можно заставить его сотрудничать, – это было ошибкой, причем фатальной. Он в свое время пошел на дзюдо, чтобы давать по морде тем, кто сильнее и старше. И с тех пор ничуть не изменился.
Если того, кто сильнее и старше, очень сильно ударить, то он уже будет не сильнее и не старше. А если получишь в ответ – это повод тренироваться еще больше. И мстить. 
– Общая оценка угроз в регионе есть?
– Вот, пожалуйста. Совпадает с сообщением источника – на первом месте матч. «Спартак» – «Фенербахче»…
…
– Кстати, должны были поехать «Салоники», но им присудили техническое поражение. Не исключено, что первоначальный план был именно в этом, не Россия была изначальной целью. Греческая команда и греческие болельщики в Стамбуле. Если бы что-то произошло – последствия были бы непредсказуемыми.
На самом деле так оно и было. Турецкие националисты собирались атаковать именно матч «Фенербахче» – «Салоники», понимая, что это, скорее всего, приведет к выходу Турции из НАТО, к войне с греками, к возможному размораживанию кипрского кризиса – и уж в любом случае к резкому росту нацизма в Турции, что позволит им вернуть власть. Атаковать русских они не собирались, в том числе и потому, что Ататюрк запрещал ссориться с русскими. А «Фенербахче» как цель для атаки они выбрали в том числе и потому, что этот клуб представлял азиатскую часть Стамбула, его было не так жалко. За него болели враги. 
Вот только в среде турецких националистов, некогда монолитной, были самые разные люди, в том числе и те, чье видение будущего Турции сильно отличалось от видения Ататюрка. И связаны они были с самыми разными силами, которые вели свою игру. 
Что для британской разведки, что для исламских экстремистов государство Турция было не более чем хворостом в адской геополитической топке. 
– Отменить?
– Поздно. Болельщики уже там. Кроме того, если источник прав, они атакуют русских в любом случае. Просто выберут другое время и другую цель.
– Мы можем как-то прикрыть матч? Отправить туда своих людей?
– Турки не согласятся их принять. Это исключено…
– Это-то как раз проще всего. Туда направляются наши болельщики, не менее двух тысяч человек. В основном мужики призывного возраста. Именно сейчас мы можем в Стамбул хоть батальон нелегально забросить. Вопрос в том, что будет потом, как они смогут действовать.
– Все необходимое провезем дипломатической почтой, – вслух размышлял директор ГРУ, – стволы тоже. На двадцать-тридцать тяжелых запросто.
– Совсем обалдел? – грубо спросил секретарь Совета безопасности. – Что твои тридцать тяжелых будут делать на улицах Стамбула, да еще и рядом со стадионом, переполненным фанатами? Ты хоть представляешь, какая там давка может начаться, если будет стрельба, и сколько двухсотых в итоге будет? У нас была как-то давка, я еще в УКГБ по Москве начинал – почти две сотни трупов! А ведь там стадион больше раза в три!
– Миша, – прервал гневную речь президент, – ты знаешь правило товарища Сталина? Критикуешь – предлагай, предлагаешь – делай.
– Нужна группа, которая попытается обнаружить и перехватить либо оружие, либо террористов, пока они еще не добрались на стадион. Если мы не сможем этого сделать, в этом случае я считаю – общий отбой и выходить на турок. Хоть как. При всех рисках это – лучшее…
– Нужна группа, – сказал президент, – которая способна действовать без поддержки. В чужом городе. Без тяжелого снаряжения. Что-то вроде старого «Вымпела».
Только «Вымпела» уже не было. Давно. После распада СССР группа распалась.
– Группа есть, – сказал директор ФСБ.

6 октября 2020 года
Батуми, Грузия

В Батум – турки говорят именно Батум, не Батуми – я прилетел обычным рейсом из Стамбул-Ататюрк, после того как мне стало окончательно ясно, что Москва ничего не предпримет. Они там все боятся шаг сделать в ожидании скандала, как со Скрипалями, и новых санкций. Надо действовать, а они действовать не будут…
Очко играет, как говорят в России.
Значит, дальше действовать будем мы…
Батум – город у воды – долгие века был турецким и только в конце девятнадцатого века был отвоеван силой русского оружия и присоединен к Грузии. Был отвоеван не только Батум, но другие территориальные приобретения вернул Турции Ленин. Батум почему-то не вернул, Батум остался русским, потом – и грузинским. Хотя он всегда был центром отдельного народа – аджарцев, в генах которых как грузинское, так и турецкое начало.
Сейчас Батум… сложный это был город. Мало похожий на любой другой на побережье.
Он не был ни грузинским, ни турецким, этот город. Когда вы подходите к нему с моря, вы видите небоскребы, уже построенные и строящиеся. Здесь был Трамп, думал строить Трамп-Тауэр. Передумал, но желающих что-то построить хватает и без него. Иностранцев в городе больше, чем грузин. Апартаменты в строящихся жилых комплексах скупают все. Русские. Израильтяне. Сами грузины. Выходцы со всего Кавказа. Поговаривают, что в городе есть американская резидентура и какие-то военные.
Наконец, в этом городе, как и во всех грузинских городах, есть мафия. Воры в законе.
Грузия приняла один из самых жестких в мире законов по борьбе с мафией. В отличие от русских, украинцев и многих других на постсоветском пространстве, которые пытались делать вид, что воров в законе нет, грузины честно признали, что они есть. И написали про них закон, в котором всему, что происходит, дали определение. И назначили наказание. В Грузии есть наказание за сам факт, что ты вор в законе. Понятие «разборка» прописано в законе, и за нее назначено наказание, неважно, избили кого-то, убили или еще что. Обращение к вору в законе – тоже наказуемо, причем наказывается тот, кто обратился.
При Саакашвили это привело к тому, что воры массово сели, а кто не сел, тот покинул страну. Но Саакашвили ушел, и многое стало по-прежнему, потому что власть была равнодушной и несправедливой и работы не было, а надо было как-то жить. Так что воры снова появились и в Тбилиси, и в Батуми, и по всей Грузии…
От аэропорта я взял такси. Попросил везти меня к Авелю Махарадзе. Таксист больше не задавал никаких вопросов – он знал, к кому меня надо везти, как и все таксисты города…
Авель Махарадзе, он же Авель Батумский, был один из воров в законе, как раньше говорили, союзного уровня. Такой титул могли иметь только те, кого короновали не три вора, а на всесоюзной сходке. Американцы называют это «Братским кругом», хотя никакого круга нет, а между славянскими и кавказскими ворами отношения всегда добром не отличались.
Путь Авеля не был похож на путь обычного вора. Его отец был крупным цеховиком. У него была большая семья, и он помогал всем. Во время короткого правления Звиада Гамсахурдиа, когда беспредел выплескивался через край, к его отцу пришли люди и сказали – плати. Отец сказал: нет. Тогда его взяли за руки, вывели из дома и попытались посадить в машину. Больше ничего сделать не успели: Авель, тогда готовивший кандидатскую диссертацию, взял автомат и застрелил всех. А потом пошел собирать родственников, чтобы идти убивать тех, кто прислал бандитов.
Так начинался путь Авеля.
Авель защитил свою кандидатскую по математике, которая никому не была нужна в разваливающейся на части Грузии девяностых, и встал на путь войны. Он убивал одних, подкупал других и до Саакашвили смог стать некоронованным королем Грузии.
Своего отца он помянул с масштабом. Его родовой дом накрыли огромным бетонным строением, как дом Ильича в Ульяновске, и превратили в мавзолей. Он также построил по дому всем жителям улицы, на которой вырос, для того чтобы сохранить в неприкосновенности и улицу. Он приказал подновлять дома и поставил около каждого дома статуи тех, кто там жил. Статуи были как живые…
Потом он уехал. Вместе с Асланом Абашидзе, которого вынудили перебраться в Москву суровые реалии кавказской политики. А после падения режима Саакашвили Авель вернулся, но уже как крупный бизнесмен, инвестор сразу в нескольких странах.
В отличие от многих других воров, Авель недолюбливал криминал и старался быть ближе к политикам. Не был он и русофобом, наоборот, считал, что без России никуда. Один маленький штрих – единственным грузинского происхождения бизнесменом, которому разрешали работать в Абхазии, был он. Авель…
И еще было кое-что, что я знал про Авеля. Большая часть его семьи проживала как раз в Стамбуле. Внуки… родившиеся с золотой ложкой во рту, они тяготели к криминалу, считали, что это круто. При полном содействии со стороны местного криминалитета, который делал все, чтобы вовлечь в свои дела внуков Авеля. Так двое из них и внучка оказались на борту того злосчастного теплохода. Красная свадебка, твою мать…
Север помнит.
Авель знал, как остаться в живых по-любому. Он построил отель. А на его двух последних этажах устроил себе логово. Нельзя было добраться до него, миновав постояльцев, которых сюда завлекали низкие цены…
В отеле я сказал на ресепшене, к кому иду, сразу подошла охрана. Завели в отдельную комнату, проверили на наличие оружия, позвонили наверх. Только потом в сопровождении трех охранников я поднялся на самый верхний, восемнадцатый этаж гостиницы, где все принадлежало только одному человеку…
Верх был отделан намного менее роскошно, чем я того ожидал, скорее в деловом стиле. Про Авеля я только слышал – говорили, что он на себя тратить не любит. Когда он бежал из страны, псы Саакашвили не нашли за ним почти ничего, в то время как один из воров построил четырехэтажный особняк, где теперь находилась налоговая.
Самому Авелю было уже под семьдесят. Седые волосы и неожиданно ясные, проницательные, совсем не старческие глаза. Костюм на нем был дорогой, это сразу видно. Говорили, что его личный портной летает к нему из Лондона на частном самолете.
Вокруг – за Авелем, перед ним – стояла охрана.
– Кто ты?
Я поднял руку, охрана насторожилась.
– Нет, – сказал Авель.
Я снял часы и включил в них запись. У меня в часах встроенный диктофон – сейчас он во многих часах делается, – и я все пишу. Часто бывает нелишним.
– Неважно, кто я. Важно, что я принес. На этой записи – полицейский комиссар Стамбула говорит, кто устроил бойню в Проливах. Бойню, в которой погибло трое ваших внуков.
Авель слушал запись, не дрогнув лицом. Прослушал до конца и какое-то время молча сидел. Потом махнул рукой охране:
– Уйдите.
Охрана поколебалась, но ушла. Авель посмотрел на часы, потом на меня:
– Что тебе нужно?
– То же, что и вам. Человека, который виновен в гибели ваших внуков, зовут Вахид Захар. Я хочу убить его. В одиночку не получится.
Авель снова долго молчал. Так долго, что я подумал недоброе… ветерок с моря колыхал занавеску, и за ней на балконе мог кто-то быть.
– Почему ты пришел ко мне?
– Вы были ближе всего.
– А почему я должен тебе верить?
– Потому что это правда.
Авель снова думал какое-то время. Его преимущество было в том, что он не был чиновником… он должен был принимать решения, как самурай – за семь вдохов. Он принял его. Постучал по столу, явилась охрана.
– Принесите нам вина, – приказал Авель.
Вино было вкусным. Отвык я от вина там…
– Что тебе нужно, чтобы убить Захара? – спросил Авель, смотря на вино в бокале.
– Несколько человек. Кто хоть немного знает турецкий и хорошо умеет стрелять из автомата. Ну и… какая-то сумма денег.
– Какая?
– Тысяч двести… триста долларов. Может, четыреста. Вряд ли больше.
Авель усмехнулся.
– Себе ничего не берешь?
– А зачем?
…
– Это мой враг. И ваш. За что же мне брать с вас?
Авель кивнул.
– Получишь. И людей и деньги.
– Благодарю.
– Этого… Захара. Ты можешь взять его живым?
Я покачал головой.
– Это невозможно. Он фанатик.
– Тогда убей его.
– Убью.
Я уже хотел уходить, но Авель остановил меня.
– Подожди.
Я остановился. Грузинский вор в законе, один из самых авторитетных воров из живущих – одиноко сидел за столом.
– Знаешь… – сказал он, – я отправил внуков в Стамбул, чтобы они смогли жить… не так, как я, не так, как мы. А теперь мне привезли три гроба. Наверное, это не для нас – просто жить. Мы прокляты в поколениях.
– Вы все правильно сделали, – ответил я, – и тогда и сейчас…

8 октября 2020 года
Стамбул, Турция

Люди Авеля прибыли уже через день… в новый аэропорт на побережье. Я встречал их за рулем почти нового «Форда Транзит», который позаимствовал в ремонтной мастерской, заплатив три тысячи лир. Хозяин заверил, что его еще два дня не хватятся как минимум, а с регистрацией машин тут откровенно плохо… никто не проверяет, надо человеку – он и едет. Бардак тут, говорю же.
Приехавшие были чеченцами – все. Я это понял сразу, как они вышли из автобуса-экспресса. Скорее всего, панкисские чеченцы, сейчас они многие через грузинскую армию, через ЧВК прошли. Некоторые на Украине воевали на стороне бандеровцев, а теперь у Авеля деньги зарабатывают и думать не думают, что работают на Россию. Выбор неплохой, если, конечно, сумеем сработать чисто. Если нет – никто нам не поможет.
Я помигал фарами, отпер дверь.
– Ас саламу алейкум, – сказал сразу, как только бойцы забрались в салон микроавтобуса.
– Ва алейкум ас салам, – сказал Ваха, старший из них, я тогда еще не знал, как его зовут, – ты откуда?
– Я татарин, из Казани.
– Хадж делал?
– Альхамдулилля, три года назад.
Чеченцы переглянулись, я тронул машину с места. Кстати, насчет хаджа – это правда, отсюда сделать хадж – проще простого, всего три с чем-то часа до Мекки лететь.
Я показал поворот, тронул машину с места.
– Скажи, куда едем-то, хаджи… – сказал один из чеченцев.
– Тут недалеко…
Времени не было совсем.
Я успел найти для группы машину, снять дом (благо сейчас полно сдается в любом районе города) и перевезти в город содержимое одного из тайников, которые закладывал из расчета на далекое будущее. В тайнике было оружие. Болгария, Сербия, Румыния, Хорватия, Украина. Все – скупленное на черном рынке, а перед этим – украденное с цэрэушных поставок исламистам в Сирию. Часть я закладывал в тайники, большую часть с оказией переправлял в Россию, там оно закладывалось на хранение. Для операций спецназа за рубежом нужно оружие, которое не отслеживается. А след этого при случае привел бы к поставкам, оплаченным ЦРУ за счет американских налогоплательщиков. Если что-то произойдет, а потом номера стволов подкинуть независимым расследовательским группам с наводкой, где искать-то, вспыхнет страшный скандал. А вы думали, только они способны создавать всякие Беллингкеты и прочие сливные бачки в интернете. Мы тоже многое могем…
Стволы, которые я достал из тайника, обычные укороченные сербские «АК». «Застава» называется. Ага, оттуда, из поставок в Сирию. Пистолеты были обычные, местные. В этой стране винтовки гражданам нельзя, а вот пистолеты – можно. Звучит для русского дико, но так оно и есть. Потому на черном рынке можно хоть мешок пистолетов купить. Эти стоят совсем недорого, но почти точная копия CZ75. Для тех, кто в матчах IPSC участвовал, оно – родное.
– А пристрелять где?
– Нигде, – сказал я, – повяжут сразу же. Вон, патрон лазерный – только вхолодную. До того дома ровно девяносто метров.
Чеченцы с мрачным видом разобрали себе стволы… я их понимал, в общем-то. Нельзя идти в бой с непроверенным и непристрелянным оружием, а тут было именно такое. Пристрелка – только с помощью лазерного патрона, на холодную.
Я взял себе не «АК», а хорватскую VHS‐2. Партию скоммуниздили со склада иракской федеральной полиции, иракская полиция и армия массово закупали себе оружие, а так как не всякая страна соглашалась продать – брали все, что продавалось. Так хорватское оружие в большом количестве оказалось на Ближнем Востоке – сначала у армии, потом на черном рынке. А чего вы хотите, если из-под Мосула две дивизии драпанули, побросав оружие. По виду она почти точная копия французской FAMAS, но внутрянка без сюрпризов – как у немецкой G36. Она проверена боями под Мосулом – как ни странно, вполне даже. Иракский спецназ предпочитал ее американским винтовкам – и надежнее, и гораздо проще с машины стрелять.
Если плащ надеть, то ее можно на укороченном ремне под мышкой носить, снаружи не очень заметно. Но чуть что – и у тебя полноценная автоматическая винтовка, а не какой-нибудь огрызок.
– Так, внимание на меня!
Я передал карточку старшему из чеченцев. Тот посмотрел, передал следующему.
– Это Вахид Захар. Конченый отморозок, слышали недавно – людей в Проливах постреляли?
– Это воров, что ли?
– Их самых. Вахид Захар связан с террористами. Мы отследили его симку, ее брали оптом, в Дубае. Теперь смотрите. Все симки этой серии – номера сто вперед и сто назад.
Я показал на ноуте карту Стамбула, на ней были изображены точки, где выходили на связь абоненты, купившие или получившие другим образом эти симки.
– Следующие сто номеров…
…
– Следующие сто номеров…
Новые точки и линии.
– Теперь ищем совпадения.
Компьютерная программа прогнала информацию через фильтр, убрав точки, где было менее чем два совпадения. Потом менее чем пять. Менее чем десять.
Пока не осталась одна точка.
– Это район Лалели. Место, если так подумать – лучше и не придумаешь. Челночный район, тут все наши челноки отовариваются. Полно старых многоэтажек, кто-то все время что-то привозит, увозит, снимает помещения под офисы, под склады, текучка жуткая, огромные сумки и баулы – тут слона можно провести по улице, никто не заметит. Постоянный движ, все делается за наличные. Плюс из-за ограничений последнего времени и кризиса – много помещений под офисы и склады стоят пустыми. Не думаю, что просто совпадение, что в одном и том же месте засветилось тридцать две симки из одной и той же серии, купленные в одном и том же месте.
Чеченцы переглянулись. Потом Ваха сказал:
– Что делаем?
– Работаем. Тихо и быстро. Косим под челноков. Тихо приходим, пакуем, уходим. Если кто рыпнется – валим вглухую. Что стоит на кону – все, думаю, понимают. Вопросы?
…
– Ну, тогда Аллаху Акбар.
В район Лалели мы выдвинулись на микроавтобусе, но еще на подходе к адресу я понял – промазали.
В смысле, не пройдет наш микроавтобус в этой толчее.
Район этот застраивался не позднее семидесятых, есть дома и постарше – привкус соцреализма ощутим, хотя социализма в Турции никогда не было. С девяностых здесь сложилась огромная оптовая толкучка, на которой закупались челноки из СНГ, потому, кстати, русский тут знают почти все. Вывески на ломаном русском, зазывалы, каждый первый этаж тут торговая точка. Торгуют в основном шмотом, от кожаной куртки и до носков. Есть своим марки, подешевле, есть подороже, подделки под известные итальянские, британские бренды. Большая часть подделок, в конце концов, окажется в московских бутиках и продастся по ценам настоящих – именно потому, если уж у вас есть деньги на брендовые вещи, лучше потратиться на билет в Милан и не отовариваться в Москве тем же, что на рынке в десять раз дешевле. Тут же полно забегаловок, где столуются как продавцы, так и покупатели. Кофе, пончики с кунжутом, плов, который тут называют пилав и делают с булгуром вместо риса, у узбеков…
Еще одна особенность этого места, которую я не знал, и потому поплатился – машина по улице не пройдет. Товар тут развозят на китайских грузовых мотоциклетах, последний писк моды – электрогрузовички, тоже китайские. Снуют тут как муравьи…
Когда я едва не сшиб сунувшегося под колеса турка, а тот недобро так постучал по лобовому стеклу, я понял, что следующий раз постучат не по лобовому стеклу, а по моей голове. Причем не один раз.
– Э, совсем обнаглел, да? – высунулся Ваха.
– Тихо.
Я осмотрелся по сторонам… не проехать.
– Сидите здесь.
Точка, где продавались куртки, нашлась буквально в нескольких шагах. Товар был на самодельной витрине и внутри бывшей комнаты, уличная стена которой была выломана…
– Ас саламу алейкум, – сказал я.
– Говори по-русски, брат, – отозвался продавец, – я с Баку.
О как! Сразу брат! В Баку ты, поди, не так бы мне сказал.
– Куртка есть? На меня? Кожа?
– Подберем, брат.
– А больше?
– Найдем и больше. Весь дом наш, верх это склад. Давно тут торгуем, скидка хороший будет, как брату…
– Скидка – это хорошо, – я показал жестом «ко мне».
Когда чеченцы подошли, продавец сбледнул с лица.
– Зачем так, брат? Мы торгуем, плохо не делаем. Местным платим.
– Спокойно, не нервничай, – я достал деньги, – нам одеться, и все. Мы заплатим. Подбери на всех, хорошо?
Пока продавец подбирал куртки, я отодвинул Ваху в сторону, дал денег.
– Дуй по улице. Найди, где сумки продают или большие рюкзаки. Купи на всех. И то и другое, если будет. Только не одного цвета, понял? Все разное.
Ваха улыбнулся.
– Понял, как не понять. Сейчас сделаем, да…
– Разного цвета, все разные.
Пошли пешком. Переоделись, автоматы, разгрузки, плитники – все сложили в огромные челноковские сумки. В монастыре будь монахом, в борделе – гулякой.
Только сейчас я понял, как опасно то, что мы задумали. Народа тут – кишмя кишит. Попадаются, кстати, люди с красно-белой символикой – это, видимо, «болелы» решили по случаю гардероб свой обновить. Но в общем – не протолкнуться.
И если здесь будет перестрелка или, упаси Аллах, взорвется баллон с химоружием или чем-то таким – все тут и полягут на хрен. Не меньше, чем на стадионе, жертв будет, сто пудов. Тем более что улицы узкие, с них быстро и не выбраться.
Нужное нам здание – пять этажей на перекрестке. Верх весь складской, низ торговый. Три этажа и два. Видно было, что дела нехорошо идут – несколько окон даже выбито наверху.
Я поправил гарнитуру – она внимание не привлекает, все думают, что это от телефона, музыку слушать.
– Внимание на меня. Адрес перед нами. Смотрим наблюдателей, докладываем.
– Минус.
– Минус.
– Минус.
Странно. Хотя могли и не заметить… все-таки плохо, когда на улице народа столько.
– Двое на улице. Работаем без шума. Заходим, чистим…
Какой-же все-таки свинарник тут…
Турки примерно как мы – азиаты наполовину. Если в Европе все чуть ли не языком вылизывают, а в том же Таиланде просто в принципе не убирают грязь – то здесь примерно пятьдесят на пятьдесят. Что-то убирается, но все равно грязно, и люди с этой грязью живут.
Адрес напомнил мне старую Россию, из которой я уезжал… Россию, в которой еще сохранялись приметы девяностых. Здание вроде когда-то было офисным, но теперь в одной комнате столовка, в другой торгуют шмотьем, в третьей крупой, тут же что-то заносят – выносят, прямо в проходе стоят манекены… и если все это полыхнет ярким пламенем, то придется с этажей прыгать, потому что про пожарные выходы тут никто и никогда не слышал, а сгорит вся эта строительная пена и горючая пластмасса весело и с ветерком.
– Нашел лестницу.
– Идем.
Лестница – еще круче, тут кажется, ремонт когда-то начался, да не закончился.
– Третий.
– Работаем. Бислан, что на улице?
– По нулям.
Меня начинает грызть изнутри поганенькое чувство… что с адресом мы ошиблись.
На третьем нарвались на какого-то мужика, по виду главного здесь. Мы были уже со стволами… с пистолетами, автоматы пока решили не доставать.
– А вы чего…
Один из чеченцев дал турку под дых, прижал к стене…
– Нет!
Я подступил ближе… потому-то я и иду с группой, хотя моя подготовка с их не сравнится. Просто я знаю язык и знаю, что говорить, если не так пойдет. И что делать. Если запустить группу в одиночку – скорее всего, бойня будет.
– Смотри сюда.
Я делаю знак «волчья морда». Средний и безымянный палец с большим, указательный и мизинец – торчат как уши. Волчья морда – это знак радикальных националистов, крайне правых. Если честно – турецких фашистов. Люди здесь привыкли бояться этого знака – Серые волки очень много людей перебили.
– Все понял?
Мужик закивал головой, я сунул ему под нос фотографию Вахида Захара:
– Этот был здесь? Видел его?
Мужик закрутил головой.
– Не ври!
…
– Думаешь, мы твою семью не найдем?
– Я правда не видел!
– Несколько человек. Недавно сняли склад. Что-то привезли, но торговать не торгуют. Есть такие тут?
– Да… нет!
– Показывай, что на складах! Скажешь, что мы полиция. А будешь шуметь – семья твоя ответит.
Примерно через час я понял – пустышка.
Твою мать!
Чеченцы поняли это еще раньше и смотрели на меня исподлобья. Плохо, когда начинаем с промаха.
– Текер, – спросил я мужика, который уже понял, что его не убьют, – а у вас здесь, в здании, сотовыми торгуют?
– Конечно, торгуют, Эмин привозит, недорого совсем.
– А откуда привозит, не скажешь?
– Как не скажу. Он говорил, что из Дубая возит, у него там зять на стройке работает. Бригада там у них…
Вот хоть мусульмане не должны вообще ругаться, да я повторю – твою же мать. Твою же мать…
Говорят, что в любом деле можно найти как свои плюсы, так и свои минусы. Даже в провальном. Плюс то, что мы зашли в адрес и вышли – чисто, без единого выстрела и без полиции. Минус – в том, что в здании мы ничего не нашли. Система не сработала. А может, Вахид Захар – это вообще пустышка.
Машину я остановил, когда понял, что мы отъехали достаточно далеко – могли ведь и полицию вызвать. Стамбул всегда был настроен против волков, это все же очень не турецкий город. В шестнадцатом город буквально восстал против очередного военного переворота, люди шли с голыми руками на бронетранспортеры и танки. И это стало причиной проигрыша не меньше, чем звонок Эрдогану или осуждение международного сообщества. Военные перевороты удаются только там, где народ запуган и пассивен, где он отдает право армии решать свою судьбу и судьбу страны. Турки раньше безропотно принимали те решения, которые принимало высшее армейское командование за них. А в тот раз они показали, что военным страну не отдадут. И военные отступили.
Ладно. Надо решать, что дальше делать.
Достал спутниковый телефон, набрал номер. Дождался ответа:
– Семен, – назвал я свой позывной, произнесенный как Сэмэн, – по нолям.
– У других тоже, – отозвалась трубка, – новостей нет. Отбой.
Если американцы слушают, а про то, могут ли американцы слушать зашифрованный спутник, ходили споры, то пусть решают, о чем это мы…
Но игра еще не закончилась.

9 октября 2020 года
Турция, побережье Черного моря
Район Арнауткей (албанский)

И где-то здесь начинается рай…
Район Арнауткей находился на побережье Черного моря, от него Стамбул как бы начинался. Считалось, что где-то здесь заканчивались большие Балканы, которые когда-то принадлежали Османской империи целиком. Да и теперь… все больше и больше турецких бизнесменов в Албании, Боснии.
Подполковник армии Турции, военный разведчик Мустафа Хикмет оставил взятую у друга на несколько дней машину на стоянке, у самого берега. Больше часа слонялся по набережной, пил кофе, присматривался. Только потом, выпив несколько чашек чая у разных торговцев, он решился. Пересек набережную, поднялся по улочке, настолько крутой, что пешеходная ее часть представляла собой ступени, позвонил в дверь. Ему открыли.
– Нация и свобода!
– Да будет так…
Хикмет поднялся на второй этаж, его уже ждали. Ветерок шевелил шторы, их трепал настойчивый, ласковый ветер с Черного моря…
– Мы давно тебя не видели, брат.
– И долго ждали…
Хикмет отмахнулся:
– Пришлось покружить. Я не был уверен, что за мной не следят.
– У нас есть вопросы к тебе. Тебя видели с каким-то человеком. Говорят, это был русский.
– Это правда.
– И какие у тебя дела с русскими?
– До недавнего времени не было никаких.
– А сейчас?
– А сейчас дела появились. Русские многое знают, как оказалось. Например, о том, что у нас есть. И о том, что мы собираемся сделать.
– Это ты им сказал?! – вскочил самый молодой из всех присутствующих.
– Многое они сами знали. Но да, я рассказал им про стадион.
– Ты предатель!
– Осторожнее в словах!
– Я говорю, что думаю.
– Тогда скажи мне, где брат мой! – зло сказал полковник. – Что ты с ним сделал?
Тургут как-то сник, не нашел, что ответить.
– Я дал русским номер телефона Вахида Захара, – сказал полковник, – от него давно пора избавиться. Это лучше сделать руками кяфиров. Пусть русские это сделают.
– Он тебе не поверил, – сказал пожилой, в очках, видимо, старший.
– Поверил. В любом случае все готово. Только место надо перенести, на всякий случай. Бородатые могли узнать про это место.
– Но как?
– Неважно…

10 октября 2020 года
Район проспекта Багдади
Пригород Стамбула
Бредущие во тьме

Нет Бога, кроме Аллаха, и Мухаммед Пророк его.
Так говорят все мусульмане мира, но вот что они говорят дальше – это сильно различается. Кто-то молит всевышнего о мире, о милости к рабам своим, чтобы для голодных нашлась пища, для больных лечение, для страждущих утешение, для тех, кто идет по пути Аллаха, – открылась истина. А кто-то молит о смерти. О смерти отступникам, о смерти неверным (кяфирам), о смерти всем вокруг. Эти люди дошли даже до того, что начали говорить «Аллах покарает вас нашими руками», то есть они как бы уравнивали этим Аллаха всевышнего и их самих, говорили, что только они знают Его волю и могут проводить ее в жизнь.
Что ж, путь их крив и темен, и в конце каждый получит по заслугам своим. Кто-то думает, что идет путем Аллаха, но на самом деле бредет во тьме тропой шайтана…
Вахид Захар был одним из таких, и такой была вся его семья, весь его клан.
Он происходил из семьи, довольно влиятельной при султанах. Родом она была из современной Албании, его предков звали арнаутами. Из его рода происходили даже несколько великих пашей восемнадцатого века, министров девятнадцатого. При республике они потеряли все, и только тот факт, что они всегда были мусульманами, помог им остаться в Стамбуле, в то время как армян и греков выгнали силой.
В семье Захара всегда проклинали республику. Под видом, в общем-то, светских людей воспитывали радикальных экстремистов. Которые просто ждали своего часа.
Но было и еще кое-что. Вот уже много лет семья Захара поддерживала связи с британскими спецслужбами.
Это началось еще с прадедов, и прапрадедов, которые работали на европейцев в комиссии, которая занималась сбором и распределением таможенных сборов и акцизов в пользу европейских кредиторов Турции. То есть грабили собственную страну и ее народ в угоду иноземному оккупанту. Они не попали под наблюдение потому, что в свое время не поддержали младотурков. Ататюрк вышел из их среды, но потом они стали врагами. Потому-то эта семья в очередной раз сумела сойти за надежную и преданную.
Сам Вахид Захар учился в Великобритании, но пока там был, все время ходил в радикальную молельню. Слушал там ваххабитские проповеди, давал деньги на джихад. Там-то он и познакомился с проповедником из Бирмингема, который понравился ему тем, что сумел радикально осовременить ислам, сделать его политическим орудием элит. Дать исламу новое будущее.
Ведь чем всегда проигрывал ислам? Он всегда был орудием бедноты, религией бедноты. В нем не было развитой и не противоречащей религии концепции политической власти. Турция в свое время очень близко подошла к тому, чтобы создать новый, политический ислам, но не создала. Но его создал шейх. Именно он первым из известных проповедников провозгласил отказ от концепции неприятия любой светской власти как таковой, просто потому, что это не прописано в Коране. Он заявил, что светскую власть нужно захватывать, а не уничтожать, и приспосабливать под свои нужды, создавая теократию. Другие проповедники моментально обвинили его в искажении ислама, назвали бидаатчиком, но кое-где и прислушались. В Ираке, где баасистские полковники и генералы, оставшиеся в живых, искали способ вернуться к власти. В Сирии, где не всех устраивал светский, женатый на мусульманке Башар Асад.
Так родилось Исламское государство.
Вахид Захар не просто побывал в Ракке – он встретил там старых знакомых. Сотрудников британской и американской разведки. Вместе они разрабатывали большие планы по перекройке всего Евразийского континента, и Вахид Захар стал скромной частью этого плана. Сначала он прошел через лагеря, где американские волонтеры раздавали книжки, отпечатанные в типографии Свидетелей Иеговы, деньги и учили, как попасть в Европу, добраться до Германии или Франции и подать на беженца. Потом он вернулся в свой родной город с набранными в лагерях и завербованными в Ракке людьми, готовыми на все.
Вахид Захар выполнял как указания британских спецслужб, так и Совета по безопасности и разведке Исламского государства, агентом которого он являлся. Целью ИГ было уничтожение Турции как светского государства, кровавая расправа над всеми европеизированными турками и восстановление в Турции шариатского правления. Цель британской разведки была та же самая, просто они думали дальше. Падение Турции и перспектива восстановления Османской империи должны были дестабилизировать весь Ближний Восток. Создать вал беженцев в Россию с Кавказа – из-за угрозы повторного геноцида армян, геноцида грузин, осетин, всех христианских народов Кавказа и вообще всех, кто откажется подчиниться новым хозяевам с их пониманием ислама. Создать новый вал беженцев и в Европу, за счет прорыва ближневосточных банд на Балканы.
Главный вопрос был – зачем? Исламское государство знало ответ на этот вопрос и никогда особо этого не скрывало. В Коране есть признаки скорого конца света. После которого шариат должен был распространиться на весь мир, настал бы конец войнам и весь мир жил бы по шариату Аллаха. Исламское государство делало все, чтобы наступил конец света . Что же касается Британии – отделившись от ЕС, она тайно принялась воссоздавать свою империю, но на новых принципах. Чтобы британские базы были везде, чтобы британские солдаты охраняли шейхов, а шейхи держали деньги в банках Лондона. Ну и Россию разрушить. Давняя мечта.
Сейчас Вахид Захар как никогда был близок к мечте, выношенной еще в Ракке, когда там не хозяйничали мунафики и кяфиры. Запалить пламя священной войны, джихада в своем родном городе – и пусть это пламя взметнется до небес.
И эта мечта была написана у него на лице. У него у единственного было открыто лицо, у остальных лица были скрыты масками. За их спинами находились карта Турции и черный флаг Исламского государства.
Брат у камеры дал отсчет от пяти, пальцами. Когда последний оказался согнут и рука оператора превратилась в сжатый кулак, Вахид Захар заговорил.
Как долго он ждал возможности сказать эти слова, заявить о своей религии и о своей ненависти прямо, больше ни от кого не прятаться и не лицемерить…
Во имя Аллаха, милостивого и милосердного, Господа миров, того, кого Аллах направил, того никто не собьет, а того, кого Аллах сбил, того никто не направит. Я Вахид аль-Турки, амир Истамбульского вилайета, от своего имени и от имени всех своих моджахедов подтверждаю тавбу праведному Халифу Исламского государства Абу Бакру аль-Багдади и заявляю, что действую только по воле Аллаха, выраженной словами и делами Халифа. 
Говорят, что Исламское государство потерпело крах, но это миф. Мы и есть Исламское государство. Исходя из установлений Корана, гласящего «Я послан с мечом до самого судного дня, пока не будут покинуты все ширки и не установится поклонение только Аллаху» , мы объявляем тотальный джихад всем многобожникам, безбожникам, лицемерам и угнетателям на священной земле Османской империи и будем вести его до того, пока не свергнем куфарскую власть людей рва  и не установим шариат Аллаха на каждом клочке этой земли. 
О мусульмане! Вспомните, кто вы есть! Вспомните, как Аллах милостью своей отдал вам половину Европы, когда ваша вера была искренней, и как он унизил вас и лишил всего, когда вы отошли от веры и стали лицемерами, когда для вас роскошь этой жизни стала важнее воздаяния в жизни загробной. Вы едете унижаться и работать на кяфиров, в то время как ваши предки, чей иман  был несравним с вашим, продавали взятых с набега кяфиров как скот на базаре. Вставайте! До тех пор, пока над вами властвуют кяфиры, Аллах не явит вам своей милости! До тех пор, пока вы униженно выпрашиваете подачки у кяфиров вместо того, чтобы сказать Ла иллахи илла Ллах, я полагаюсь в своей жизни на одного лишь Аллаха, – до тех пор вы будете бедны и унижены, до тех пор вы будете считать каждый куруш в своем кармане. Кяфиры никогда не дадут вам стать богаче, чем они. 
Мы подтверждаем, что совершенные нами амали  есть часть джихада, который мы ведем с куфаром и ширком на этой земле, и если куфарская власть не уйдет и не уступит место власти, установленной по воле и законам Аллаха Всевышнего, мы будем продолжать. Мы также будем убивать всех кяфиров – русистов, амрикаи, алемани – всех, и военных и гражданских – везде, где их встретим, пока они не уберутся с земли мусульман. 
Мы предупреждаем всех полицейских и военных, всех угнетателей и мучителей мусульман, что у них еще есть время покаяться. После установления шариата Аллаха каждый из угнетателей, кто издевался над мусульманами, кроме тех, кто покаялся и примкнул к нам, будет найден и казнен. Тот, кто не верит, пусть спросит у знающих, что произошло с угнетателями в Мосуле и других местах, какова была их судьба. 
О мусульмане моей многострадальной Турции. Каждый из вас может присоединиться к нам, каждый из вас может объявить войну окружающему его безбожию, изгнать хозяйствующих на вашей земле туристов-кяфиров, которые пьют харам, делают блуд на ваших глазах, совращают ваших дочерей, делают ваших сыновей содомитами. Любой амаль, сделанный вами на пути Аллаха, будет вознагражден в семьдесят раз, как то утверждает Коран. 
Реджеп Тайип Эрдоган! Когда-то ты был правоверным и страшился Аллаха и гнева его, но теперь ты стал одним из мучителей, угнетателей мусульман. Мы даем и тебе шанс покаяться, оставить свои ложные убеждения и вернуться к шариату Аллаха, ведь Аллах – прощающий. Если ты этого не сделаешь, тебя ждет смерть от наших рук, и всю твою семью тоже ждет смерть, и все твои соратники тоже умрут. Мы предупредили тебя. 
А что же касается кяфиров, которые полюбили ездить на земли мусульман, издеваться там над нашей верой – мы предупредили и вас. Каждый угнетатель умрет. Каждый, кто не следует шариату, тоже умрет. 
Аллаху Акбар! Аллаху Акбар! 
Красная лампочка на камере погасла, оператор резко опустил руку и оторвался от видеоискателя – знак того, что снято.
– Ну, как?
– Саульская флешка…
– Хорошо сказал.
– Аллаху Акбар!
– Хватит болтать! – пристрожил Вахид своих моджахедов. – У нас джихад меча, а не джихад языка! Идите, проверьте еще раз оружие!
Подошел к оператору.
– Все нормально? Звук как?
– Отлично получилось. Объем большой.
– Тогда давай. Как новости дадут, так сразу сбрасывай в сеть. Потом уходи.
– Хорошо. Аллах с тобой, брат.
– С нами. С нами…
Вахид кивнул и пошел к моджахедам…
– Такбир, братья!
– Аллаху Акбар!
– Такбир!
– Аллаху Акбар!
– Такбир!
– Аллаху Акбар!
Среди тех, кто полукругом стоял перед Вахидом Захаром, выделялись… подростки. Их было большинство… некоторым по виду и шестнадцати не было, но автоматы есть у всех. Это джайш аль-Кадр, фронт могущества и предопределения. Возможно, самое страшное из всего, что смогло сделать Исламское государство.
Изо всех стран на джихад в Сирию, на запах рая, как они говорили, устремлялись правоверные, которым было тесно и душно жить в своих странах. Они привозили с собой семьи. В которых были дети. Много детей. Потом – новоявленные джихадисты гибли. А дети оставались.
Вот тогда совет разведки и безопасности Исламского государства и решил создать лагеря для детей. Любых детей – сирот, купленных, похищенных. Таких детей было так много, что лагерей пришлось создать несколько. Каждый на несколько сот человек.
Детей учили убивать. Убивать за Аллаха. Учили, что смерть – это жизнь. Загробная жизнь – как воздаяние за смерть в этой.
Их не учили тому, чему учат детей нормальные люди в нормальных семьях. Что нужно быть честным, справедливым, трудиться, что надо уважать старших, нельзя обижать младших… там учили совсем другому. Нет бога, кроме Аллаха. Главный на земле – халиф, его приказы надо выполнять. Кто не верит в Аллаха, тот кяфир. Кто не подчиняется халифу, тот хуже кяфира, он мунафик, то есть лицемер. Кяфира надо казнить. Мунафика надо казнить. Во имя Аллаха надо убивать, и чем больше, тем лучше.
Их учили убивать легко и весело, не задумываясь и не мучаясь угрызениями совести. Убивать во имя веры, во имя будущего, во имя шариата. Для них убийство должно быть частью жизни. Как сказал в свое время один палестинец: я убиваю – значит, я существую…
Учили недолго. Многих. Некоторых долго, по особой программе. Их учили, что они должны будут жить в мире куфара и ненавидеть его. Ждать, пока придет ДЕНЬ.
То видео, когда четырехлетний ребенок охотничьим ножом отрезает голову игрушечному мишке, – это из этих лагерей. Их учили, что отрезать голову – это нормально, так и надо поступать.
Теперь Исламского государства не было. Но дети были. Некоторые уже действовали – недавно девятилетняя девочка прошла в полицейское управление Мосула и подорвалась, погибли не только иракцы, но и американские советники. Никто просто подумать не мог, что девятилетняя девочка может быть смертницей.
А она была.
– Сегодня настал день, который вы ждали. День могущества и предопределения.
…
– По воле Аллаха, вы покараете сегодня своей рукой тех, кто отнял жизни ваших родителей, чьи самолеты бомбили наши города. Вы будете убивать русистов и убьете столько, сколько позволит Аллах! Ваши родители уже в раю, они получают свой удел у Господа, обещанный им, а также всем, кто стал шахидом на пути Аллаха. Сегодня вы тоже станете шахидами и присоединитесь к вашим родителям в раю.
…
– Главный у вас будет Вахид. Вы должны слушаться его, как слушались бы самого халифа. Такбир!
– Аллаху Акбар!
Вахид – у него было такое же имя, как и у лидера террористической группы, – уже был готов. Он был самым безобидным на вид из всех, потому ему и доверили роль учителя, который привез детей из отдаленного горного района Турции посмотреть вживую футбольный матч их любимой команды. План был прост и циничен – обыскивать будут каждую машину, но не автобус, полный детей. Так они пройдут все полицейские посты и окажутся рядом со стадионом.
Дальше дети рассредоточатся и в нужный момент откроют по людям огонь. В толпе будут сотни, если не тысячи жертв. Это вызовет панику и активирует план массовой эвакуации: направления эвакуации Вахид Захар знал. Именно на них, за пределами полицейского оцепления, и будут стоять машины с боевым отравляющим веществом. Когда баллоны откроются в толпе – погибнут десятки тысяч.
– Вахид…
Захар протянул ему коробку с новыми сотовыми.
– Раздай всем. Проследи, чтобы каждый включил. Начать надо будет одновременно, не раньше и не позже. Понял?
– Да, эфенди.
Захар хлопнул подручного по плечу, подошел к стоящим в стороне людям из второго отряда. Их было меньше, намного меньше.
Отряд Аль-Фуркан – снайперский отряд и школа, в которых были только русские и русскоязычные. Этот отряд упоминался даже в документах НАТО как представляющий особую опасность.
Отравляющие вещества еще надо было отбить.
– Все готовы?
– Да.
– Тогда поехали. Аллах с нами.
Когда они садились в машины, один из пацанов вдруг побежал к ним. Он совсем не походил на турчонка – у него были светлые волосы. Возможно, потому что его отца, до того как он принял радикальный ислам и встал на джихад, звали Михаил и он жил в Тюмени.
– Амир, возьмите меня с собой! Ради Аллаха, возьмите!
Террористы переглянулись, один из снайперов сказал:
– В лагере он был лучшим из всех.
Вахид Захар кивнул:
– Залезай, живо…

10 октября 2020 года
Стамбул, Турция
Район проспекта Багдади
Пригород Стамбула

Логово Серых волков – обезумевших от ненависти и злобы, готовящих гражданскую войну турецких фашистов – по иронии судьбы было всего в нескольких километрах от осиного гнезда джихадистов. Всего несколько минут на машине.
Там была фабрика, когда-то на ней производили шляпы. Шляпы в Турции были очень нужны, потому что Ататюрк в свое время издал специальный указ, что каждый мужчина в Турции должен носить шляпу. Это для того чтобы не носили фесок – национальных головных уборов. Но потом шляпы вышли из моды, и шляпная фабрика обанкротилась. Ей уже и не владел никто – Серые волки просто вселились в пустующий склад, подновили забор и…
Ибрагим был одним из тех, кто жил на складе постоянно – там все время должен был кто-то быть, потому что товар был слишком ценным. Вот он сейчас услышал что-то, вышел из здания бывшей конторы при заводе и увидел парнишку лет пятнадцати.
– Ты кто такой?
– Простите… я, кажется, заблудился.
У Ибрагима в голове тут же мелькнула нехорошая мысль… и не одна. Дело в том, что он любил не девочек, а маленьких мальчиков, и в сирийской пограничной зоне, где он воевал, всегда находил способ удовлетворить свои нездоровые потребности.
– Ты откуда? Ну-ка, погоди…
Ибрагиму не составило никакого труда догнать и схватить мальчишку.
– Говори правду, что тебе тут надо?
– Не бейте, уважаемый… меня отец послал посмотреть, нет ли тут чего на продажу… если я ничего не найду, он меня изобьет…
Ибрагим ослабил хватку.
– Ты что, из Сирии?
– Да, мы оттуда. Мы не можем сесть на лодку в Европу, потому что у нас нет столько денег…
– Так тебе нужны деньги?
– Да, эфенди…
– Пойдем… я расскажу тебе, как их заработать. Есть хочешь?
И тут его что-то обожгло… ноги… прямо рядом с пахом… ноги, о Аллах…
– Что ты…
– Мне не нужна твоя еда, проклятый мушрик…
Ибрагим вдруг почувствовал, что ноги его уже не держат… и все штанины были мокрыми от крови…
Его крови.
– Кылыч, смотри!
Тюркер показал в окно, там подросток, надрываясь, тащил к дому Ибрагима.
– Что происходит?
– Помогите! – донесся едва слышный крик.
– Ты слышал?
– Пошли!
Схватив автоматы, они выскочили из спасительной тьмы бывшей конторы – и тут же умерли. Оба.
Снайпер выстрелил дважды быстрее, чем обычный человек сможет выстрелить один раз. Опыт Мосула, когда он отстреливал бойцов иракской федеральной армии, не прошел впустую. Как и опыт снайперской школы особого назначения под Москвой, где он прошел полный курс подготовки как снайпер таджикского ОМОНа.
Подросток сбросил с себя тушу Ибрагима, какое-то время постоял, сознательно подставляя себя под пулю. Затем подошел к тем двоим, на всякий случай полоснул каждого ножом по горлу, заглянул внутрь помещения, из которого они вышли. Достал телефон.
– Здесь все чисто…
Две машины – старый «Форд Эксплорер» и микроавтобус «Дачия», довольно привычный для здешних дорог, – появились примерно через час.
– Стой!
Мустафе что-то не понравилось… все-таки он воевал в Курдистане и знал, как бывает, когда что-то не так. Он перегнулся через сиденье и достал автоматическую G3, лежавшую между первым и вторым рядом сидений. Щелкнул предохранителем, приводя винтовку в боевую готовность.
– Давай помедленнее.
Они покатились к воротам…
– Почему никого нет?
Ворота были закрыты.
– Посигналь.
Резкий сигнал полицейской крякалки, которую Серые волки поставили на свою машину незаконно, разорвал тишину. А здесь была тишина почти библейская, поверить было сложно, что в пятидесяти километрах – Стамбул.
Никто не отозвался.
– Ладно, пошли.
Они вышли из машины, пока водитель пытался открыть замок, Мустафа махнул через забор… в Сирии чему только не научишься, оставаться на открытом месте опасно, так что от того, как быстро ты укроешься за забором или даже за машиной, зависит твоя жизнь…
Пройдя всего несколько шагов, он увидел все, что должен был увидеть: примятую, высохшую под беспощадным солнцем траву, кровь, след волочения…
– Назад! – выкрикнул он.
Тут же раздались выстрелы. Неблизко… его частично прикрыл забор, ну и реакция сработала. Не раз побывав под обстрелом курдских снайперов, большинство из которых были женщинами, Мустафа научился сначала падать и искать укрытие, а потом уже разбираться, что к чему.
Несколько раз перекатившись, он укрылся за забором. Потом пополз. На въезде под воротами была щель, он, ползя, выглянул – и наткнулся взглядом на безжизненные глаза своего водителя. Кровь не впитывалась пересохшей землей, а собиралась на ней, стремительно мутнела, покрываясь пленкой. Черная как деготь…
Снайпер выстрелил, пуля с металлическим звуком ударила в ворота. Просто напоминает, что он здесь, приглашает поиграть…
Мустафа дополз до сторожки и привалился к ней. Только сейчас у него появилась возможность хоть несколько секунд передохнуть. Машинально он проверил винтовку.
Двадцать патронов. Запасных магазинов у него нет. Хорошо, что противник, видимо, только один, и плохо, что у него нет оптического прицела.
Но есть…
Он улыбнулся, доставая из кармана куртки китайский монокуляр. Он подобрал его у убитого курда, подивившись – маленький, удобный, а шестнадцать крат. Как приехал, так и не избавился от привычки носить его с собой, как прирос к куртке. У СВД, а противник бьет из нее, скорее всего, четыре или шесть. Значит, хоть какое-то преимущество у него есть.
Снайпер сейчас будет менять позицию. И ему не мешает.
Поиграем?
Взяв винтовку за ремень у передней антабки – так часто делали коммандос, – Мустафа пополз…

10 октября 2020 года
Стамбул, Турция
Район проспекта Багдади
Пригород Стамбула

Включившиеся разом телефоны – те самые, из списка, – спасли десятки тысяч человеческих жизней. Террористы все же не знали, что подозрительный список телефонов удалось составить и отследить. Вахид – правильно его звали Вахид Тюркачи – включил все телефоны для подростков и запретил выключать, потому что не знал, кто умеет пользоваться телефонами, а кто не умеет.
Жирная точка – два десятка одновременно включенных телефонов – перемещалась по экрану.
Я смотрел на экран, сидя в машине. Цель двигалась из европейской части в азиатскую с юга, в то время как мы ехали с севера. По моим прикидкам, мы должны были перехватить террористов еще до того, как они достигнут бульвара Барбароссы.
Хотя как перехватывать, я понятия не имел, а уже совершенный промах не давал больше права на ошибку. Это одна из самых оживленных транспортных развязок в городе, здесь полно народа. Если начнется стрельба, если террористы откроют баллоны с газом здесь – жертв будут сотни…
Барбаросса, мать твою…
Когда-то давно враг просто приходил и начинал убивать. Сейчас все намного сложнее. Сейчас враг провоцирует кровь, он хочет, чтобы мы начали убивать друг друга, а он придет на руины и скажет свое слово обожженным войной, озлобленным до предела людям. Они будут учить ненависти тех, кто готов будет слушать. Первая мировая породила гитлеризм, эта война породит исламский фашизм. Он уже есть – только ждет момента.
Все, что делали до этого местные фашисты, они делали для того, чтобы устроить в стране военную диктатуру. Все, что делали и делают исламские экстремисты, они делают для того, чтобы наступил конец света. Они ненавидят друг друга, но ни тех ни других не устраивает просто жизнь как она есть сейчас. С туристами. С банками, с ипотекой. Они готовы перебить половину Стамбула, чтобы добиться своего.
Зазвонил спутниковый.
– На связи.
– Мы сообщили турецкой стороне о происходящем. Давай в сторону и затаись где-то. Они доделают остальное.
– Они не смогут! У них мало данных!
– Это уже их проблема. Не встревай. Это приказ.
– Послушайте!
…
– Ради Аллаха, пусть отдадут приказ отрезать азиатскую часть города от европейской! Пусть закроют все мосты, вы слышите! Все до одного мосты! Пусть закроют туннель.
– Они делают все, что нужно. Не вмешивайся.
– Закройте мосты! Они уже рядом!

Москва, Россия
Оперативный центр ФСБ

– Кто это такой?
– Один из наших активов там. Долгого залегания, прижился там хорошо. У него недавно погиб источник, он начал собственное расследование. Кружными путями вышел вот на это.
– Какого черта он играет в Джеймса Бонда?! Почему он до сих пор не отозван!
– Пытались. Он отказался уезжать.
– Что значит отказался? Что у вас за бардак вообще…
– Товарищ генерал, это наш человек, а не ваш. С нашими людьми мы разберемся сами.
Генерал в ярости повернулся к своим подчиненным:
– Что с передачей?
– Анкара подтвердила получение, но…
– Что – но?
– Они не могут ничего разобрать. Они работают по стандарту НАТО, для них то, что мы передаем, – бессмысленный набор букв и цифр.
– Е… вашу мать, откройте голосовой канал.
– Тогда данные перехватят американцы. А если будем работать через посольство, турки просто вскроют нашу систему шифрования, сравнив оригинал и данные перехвата.
– Да…
– Внимание, Анкара на линии…
– Второй канал…
– Дайте на большой экран…
– Есть.
– И разберитесь с вашим агентом. Только его там и не хватало.

Стамбул, Турция
Бульвар Барбаросса, транспортная развязка

В тот День Мы [говорит Господь миров] скажем Аду: «Ты наполнился?»
И Ад ответит: «А есть ли еще?»

В общем… штабные планы реализовались в точности по Черномырдину… хотели как лучше – получилось как всегда…
Туркам, видимо, погнали данные через Анкару – а иначе никак, в Стамбуле нет никого, кто принимает решения. В Анкаре сначала до всех дошло, потом они, видимо, сели на телефоны и начали беспорядочно связываться со всеми, с кем можно, требуя остановить движение и отрезать западную часть города от восточной. Но на месте почти никого не было, потому что вся полиция Стамбула была стянута на обеспечение матча «Спартак» – «Фенербахче», грозившего массовыми беспорядками. Дальше – турецкие отцы-командиры, получив приказы, кто-то начал действовать сразу, а кто-то забил. В результате одни улицы перекрыли, другие нет… движение начало вязнуть, и я по движению точек на карте в какой-то момент понял, что они успеют проскочить на Босфорский мост раньше нас. Они, видимо, пошли на хитрость – зайти с европейской части, сразу попадают на стадион. А может, у них логово было в европейской части, я не знал.
О Аллах, как я тогда гнал…
Турецкая столица Стамбул – она никогда не знала вмешательства кого-то вроде барона Османа или Юрия Михайловича Лужкова. Здесь никогда не было массовых кампаний по сносу домов, переселению жильцов, реновации. Из дома переселялись только, когда он сгорел или совсем сгнил и развалился, а так он стоял. Когда место освобождалось, на его месте строили другой дом, никаких строительных правил и разрешений не было до самого последнего времени. В итоге громадный, пятнадцатимиллионный Стамбул – очень тесный город, тут мало прямых и широких, но зато полно всяких второстепенных, ведущих неизвестно куда очень узких улиц. Да еще и очень крутых – порой они такие, что для пешеходов строят ступени, иначе ходить по ним нельзя. Разумеется, машины все паркуют, где вздумается, и стамбульский муниципалитет денег за парковку не берет. Хорошо еще, что здесь нет англосаксонской привычки строить второстепенные улицы как тупики. Но и без того проблем до черта. И вот по такой вот системе улиц, похожей на систему капилляров в организме человека, я и гнал как умалишенный, пытаясь попасть на бульвар Барбаросса раньше, чем террористы…
Никакой Гугл тут не поможет, я просто ехал по наитию, представляя примерно, куда мне надо, – и ехал туда. Как я ехал – это отдельная история. Если бы я остановился, местные жители наверняка нас линчевали бы. Просто чудо, что не сбил человека… хотя пара кошек, наверное, рассталась с жизнью во время моего безумного рейда к Босфору. Нас постоянно швыряло, в любой момент могла полететь подвеска, а чеченцы в кузове держались за что придется и, забыв про шариат, матерились на великом и могучем, который только и может передать всю гамму чувств, обуревающих человека в такую минуту. Вахе было проще – там для переднего пассажира длинный поручень на приборной доске, он за него и держался. Заодно пытаясь не разбить ноутбук, на котором на карте показывалось продвижение неизвестного транспортного средства с двадцатью подозрительными телефонами разом.
Их, похоже, завернули от моста на развязке. Испугались полицейских постов. Теперь они рвутся к пристани Бешикташ, там полно народа, это одна из самых оживленных точек Стамбула. Дальше – одно из трех. Либо через авеню Кеннеди – в туннель «Евразия», недавно открывшуюся замену третьему мосту через Босфор. И все-таки в азиатскую часть. Либо они могут захватить теплоход на пристани – там всегда полно народа, нет никаких проблем захватить заложников. Либо могут захватить заложников в Техническом университете. Либо просто применят то, что у них есть, в толпе людей, подорвутся…
И я уж понимал, что мы опоздали…
– Они свернули! – в какой-то момент крикнул Ваха.
– Где?
– Развязка! Тут «университет» написано!
Шайтаны. Значит, все-таки рвутся к мосту. В этом районе начинается сложная система подходов к мосту. Турки проделали огромную работу, они как бы построили целую сеть бессветофорных трасс над землей. К Босфору ведь идет спуск, а они как бы построили продолжение моста над землей, пустив поверх еще и множество переходов. Хорошо в этом только то, что там есть пикеты для взимания платы за проезд. Теоретически, можно попробовать их там и остановить – если успеть.
В какой-то момент паутина узких улиц резко обернулась трассой – мы, наконец, вылетели на бульвар Барбаросса, и почти сразу нам надо было с него съезжать.
– Где они?! – Я осматривался по сторонам, нет ли полиции.
– На мосту! Остановились!
КПП. Только бы их там задержали.
На въезде на Босфорский мост – один из красивейших мостов мира – стояла пробка, но террорист за рулем решился на отчаянный шаг. Дело в том, что через Босфорский мост проходит линия метробуса с выделенной полосой, она всегда свободна. Под возмущенные гудки турецких автомобилистов он вырулил на полосу движения метробусов, поехал по ней в сторону моста.
На въезде на мост стояли жандармы. Усиленный пост. Дорогу перегородил БТР, жандарм в военной форме повелительно махнул рукой, подошел к остановившемуся автобусу.
– Ты что это делаешь?! Законы для тебя не писаны?! Нельзя!
– Ради Аллаха, выслушайте!
– Ну-ка, выходи из автобуса.
– Только выслушайте, бей…
Офицер посмотрел на номера – провинция Ыгдыр. Самая глушь, это место, где сходятся границы трех государств – Армении, Турции и Ирана. Понятно, почему он обращается к нему «бей», так обращались еще во времена Османской империи, а сейчас это слово сохранилось только в самой глуши.
– Беев больше нет, идиот! – проворчал офицер. – Ты в каком веке живешь?
– Посмотрите! У меня в автобусе дети! Они мечтают попасть на матч, но все дороги перекрыты! Это самое большое их желание, увидеть игру любимой команды.
Офицер нахмурился, обошел автобус… дверь с шипением открылась. Он поднялся в салон… так и есть, дети.
– Ради Аллаха, офицер. Благотворительный фонд подарил билеты на матч, а мы не можем попасть туда…
Что-то было не так…
– А почему это ты из Ыгдыра и здесь?
Ыгдыр был в азиатской части страны.
– Гостиницу удалось найти только здесь. Мы в Истамбуле уже четвертый день.
Офицер поверил. В городе полно всякого сельского отребья, некоторые даже не знают, как за проезд в метро заплатить. В долмуше просто передал водителю, и все, а тут надо карту покупать и деньги на нее класть. А некоторые не знают, что такое компьютер. Да чего там, многие и метро-то в первый раз видят.
А еще офицер когда-то был таким же сельским пареньком. И все село отправляло его в академию жандармерии.
Кстати, то, что гостиниц мало, тоже правда.
– Ехать надо заранее, – офицер понизил тон, – тут всегда пробки, как матч. И в гостиницах мест нет. Ты что, не местный? Давай документы.
Он посмотрел документы водителя. Вроде подлинные. На всякий случай включил рацию.
– Проверь, Вахид Тюркачи. Живет в Ыгдыре.
Рация отозвалась через несколько секунд.
– Есть такой. Совпадений с базами нет.
Офицер думал, что делать. Приказ начальства – строго-настрого закрыть мост, никого, ни под каким видом не пускать. Но тут… что могут плохого сделать дети?
И кем он будет, если лишит детей возможности посмотреть матч. Если бы побольше времени было, можно было бы на пристань их отправить… про теплоходы приказа не было. Но сейчас они точно не успеют.
– Ладно, езжай. Я предупрежу на той стороне, чтобы вас пропустили.
– Аллах да благоприятствует вам, бей.
Офицер вышел из автобуса, дверь с шипением закрылась. Дети смотрели на него через окна… и офицер снова почувствовал, что что-то не то.
Автобус тронулся, и в этот момент офицер услышал, что едет еще кто-то.
Совсем оборзели. Вот этого-то он точно тормознет как надо.
– Он пошел!
Твою мать, пропустили. Как?!
Мы не успели меньше чем на минуту.
Впереди был уже пост… БТР‐80 в синей раскраске жандармских частей и вооруженные автоматами люди. Один повелительно махнул рукой, требуя остановиться.
Не знаю, как мне там повезло… у меня не было ничего похожего на удостоверение полицейского, только полицейская куртка. Если бы жандарм заподозрил – только заподозрил! – что я не турок, по акценту или как-то еще – нам пришел бы конец. Там стоял БТР, его пулеметы просто изрешетили бы нас.
– Криминальная полиция! – крикнул я, высовываясь из фургона. – Старшего ко мне, живо!
Подошел офицер жандармерии.
– Только что через ваш пост прошло какое-то транспортное средство! Был приказ никого не пропускать!
Самое главное – громкий голос и давить, давить, давить. Не давать опомниться. Обычно люди под напором теряются.
– Вы что, не получали приказ?! Никого не пускать!
Офицер струхнул, это было видно.
– Но это… были дети!
– Какие, к шайтану, дети?!
– Дети… там дети, целый автобус детей… у них билеты на матч были. Какой вред от детей…
Я выругался по-турецки так, что жандарм в испуге отпрянул от меня. Ему уже было все равно до нашей машины, он думал, какое наказание получит.
– Передай дальше на посты – останавливайте автобус, он захвачен террористами! Нельзя их пропустить! Не дайте им уйти в город с моста!
Если я опять ошибаюсь – сидеть нам в турецкой тюрьме, пока не обменяют. И то хорошо, если не пристрелят.
– Слушаюсь…
– И пропусти нас!
Ваха нажал на газ, наш фургон рванулся вперед. У выделенной под метробусы полосы не было шлагбаума, и мы пролетели на скорости, жандармы только успели отскочить. Впереди была совершенно пустая бетонная полоса скоростной дороги, проложенной на высоте двадцатиэтажного дома. Бетон, дорога, похожая на взлетную полосу, и беспощадный, никогда не стихающий ветер.
Все должно было решиться здесь, над Босфором.
– Они захватили автобус с детьми, – сказал громко я, – всем приготовиться!
На автобусной полосе мы развили сто пятьдесят, не меньше. Не знаю, ездил ли кто по мосту с такой скоростью. Он ведь опасен – одно время только и говорили об упавших в Босфор с моста машинах.
Машину мотнуло… ветер. Подвеска уже разбита нахрен гонкой по стамбульским улицам, рулевое… не знаю, как радиатор еще не потек или мотор не заглох. Я едва успел откорректировать рулем, иначе бы…
Снег. Такой, какой бывает в самом конце зимы, – грязный, с черными, в разводах сугробами по обеим сторонам дороги. 
Город… типичный постсоветский, с рядами унылых панелек, белыми сталактитами шестнадцатиэтажек и пристроенными к домам стекляшками. По протоптанным в неубранном снегу за время зимы тропинкам брели по своим делам люди, унылые, как и жилища, в которых они жили, как и магазины, в которые они ходили, серые и черные… казалось, в этом мире вообще нет ярких красок, только черный, белый и трагический серый. 
Дорога шла резко вниз, да еще с поворотом. Въезжая в город, ты как бы спускался в него – не поднимался, как в Иерусалиме, а именно спускался, как в ад или хотя бы чистилище. Я притормаживаю – и тут с ужасом понимаю, что под колесами не асфальт, а лед. Машину несет… я пытаюсь направить колеса в сторону заноса, отпускаю тормоз… не помогает. Ничего не помогает. Нас несет… 
Только сбоку почему-то не линия грязных сугробов, а отбойник моста… 

Тише… 
Души на крыше 
Медленно дышат, 
Перед прыжком 
Слышу… 
Все твои мысли 
То, что нам близко, 
Всё кувырком 
Как… 
Проще сказать 
Не растерять, 
Не разорвать 
Мы… 
Здесь на века… 
Словно река, 
Словно слова 
Молитвы… 

Мелькнула мысль – за все надо платить. Только ничего, кроме своей жизни и жизней тех, кто шел со мной, у меня в оплату не было…
Террористы уже понимали, что они прорвались. Прорвались, несмотря ни на что…
С азиатской части кордон был намного слабее, там мост прикрывала всего лишь полиция, и то немного. Один из полицейских показал, проезжай.
Он начал объезжать… и тут что-то произошло…
Наперерез автобусу бросились полицейские, один с ружьем, другой с автоматом. Они прицелились в него, он остановил автобус.
– Стоять!
– Что происходит?!
– Выходи из автобуса!
– Но что случилось, помилуй Аллах?!
– Приказано тебя задержать. У тебя в автобусе террористы.
– Но тут только дети!
Полицейские и сами это видели… им было не по себе. Один наставил на водителя ружье и прорычал:
– Все равно выходи! Мы обыщем автобус!
Вахид Тюркачи повернулся:
– Дети, выходим. Не торопитесь…
Выходили дети… один за другим. Мальчишки. И с каждым выходящим – решимость полицейских таяла, как снег на солнце.
– Вот и всё, – сказал водитель, – здесь нет террористов, только дети…
Подбежали еще двое полицейских, один был начальником:
– Что тут?
– Тут только дети.
– Эти идиоты что-то опять напутали.
Полицейский начальник осмотрел группу детей, в сердцах выругался.
– Проверь багажник и отпусти.
– Аллаху Акбар! – громко выкрикнул Тюркачи.
И все подростки разом бросились на полицейских.
Юных бойцов Джайш-аль-Кадр обучали искусству группового боя. Это редкое знание, оно когда-то давно было известно, групповому бою обучались римские воины и турецкие янычары… кстати говоря, первые отряды спецназа ГРУ тоже его изучали… у русских его разновидность осталась со времен драк деревня на деревню, женатые против неженатых – сами эти драки, кстати, имели глубокий прикладной смысл. Но потом все стали изучать карате…
К несчастью, среди исламских экстремистов был и тот, кому дед передал секреты группового боя, практиковавшегося янычарами.
Один бросается в ноги, другой перехватывает оружие, третий – ножом по горлу. Вот и всё.
Полицейский начальник струсил, побежал, даже не пытаясь стрелять – и его расстреляли в спину. Сразу его не атаковали, потому что у него не было автомата.
Вахид Тюркачи посмотрел назад и увидел фургон, который ехал оттуда же, откуда приехали они. Синий.
Полиция.
Фургон остановился и перекрыл дорогу.
Впереди снова появилась очередь машин… турки проверяли тех, кто успел въехать на мост, но не успел с него съехать. Я увидел зад автобуса… белого. Он стоял на нашей полосе там, где заграждения и будки тех, кто берет плату за проезд. И там что-то происходило.
Потом я увидел человека… бегущего человека.
– Приготовились!
Я развернул машину так, что она перекрыла полосу движения, отрезав автобусу путь назад. Не слишком препятствие… но хоть что-то.
По нам не стреляли, но что-то там точно происходило. От стоявших в очереди машин бежали водители.
– Пошли! Прикрываемся машинами…
О чем я тогда думал? Да ни о чем не думал. А ведь татары рассудительные. Я как-то слышал от марийца – мы сначала бросаемся делать, потом думаем, а вы сначала думаете, потом делаете… 
Щаз… 
Уже во время боя мысль пришла – до того, как меня контузило. Если террористы откроют баллоны сейчас, жертв будет на порядок меньше. Это мост, здесь всегда сильные ветра. Погибнем только мы, те полицейские и люди в машинах ближе к эпицентру. Большую часть отравляющего вещества сдует в Босфор и развеет ветром до безопасной концентрации. 
Как потом оказалось – мы едва успели.
Террористам – а дети и были террористами – надо было только оттащить в сторону грузовик, перегородивший дорогу… жандармы с той стороны были уже мертвы. Но они убили водителя и не могли найти ключи…
Сейчас пацаны уже вскрыли тайник в автобусе и спешно доставали свое оружие. Пистолеты-пулеметы со скорострельностью пятнадцать выстрелов в секунду. Они были достаточно легкими, устойчивыми при стрельбе и не давали такой отдачи, как «калашниковы». И в отличие от «АК» на близком расстоянии не ранили, а убивали наповал. Техники Исламского государства выбрали для своих «львят» именно это оружие – местные копии МР5 К. К ним подобрали полицейские патроны, запрещенные Гаагской конвенцией, но разрешенные для полицейских операций, почти разрывные…
– Такбир! – крикнул кто-то.
– Аллаху Акбар! – отозвались в разных местах.
В десятке машин от начала очереди, от шлагбаумов и автобуса, стоял большой американский пикап, используемый тут как легкий грузовик. Я перебежал к нему, там стоял Ваха, он целился стоя, но не стрелял. Я хлопнул его по плечу, чтобы он знал, что сзади свой, встал за ним. Чеченцы перебегали за машинами, выбирая позиции, но это было не так просто. Три полосы в одном направлении, минус пустая выделенка для автобусов – две. Не так много позиций для стрельбы.
Я никак не мог понять, почему ни Ваха, ни другие чеченцы не стреляют. У меня на винтовке помимо коллиматора была тактическая лупа-увеличитель, можно было работать как с оптическим прицелом малой кратности. Я перекинул ее в боевое положение, прицелился с плеча Вахи – мне надо было видеть, что там происходит.
И я увидел. Автобус стоял кормой к нам – большой, двухпалубный, междугородный. Снизу люки багажного отделения были открыты настежь, и там кто-то суетился… я сначала не понял, что происходит вообще. Мелькнула мысль – это вообще кто, почему они такие мелкие… даже сирийцы пусть в среднем немного ниже нас ростом, но не настолько же! Но почти сразу обожгла мысль – дети. Подростки.
Что было делать – я не знал, не понимал, что они вообще делают. Там больше половины и видно не было, машины мешали. Дошло только тогда, когда один из подростков выпрямился во весь рост… я увидел, что у него в руках автомат.
– Да стреляй же!
– Ты что, это же дети!
Если не убиваешь ты – убивают тебя. Со стороны автобуса застрочил автомат, и Ваха выронил свой, упав на меня, едва не сбив меня с ног. Он был мертв…
Я вскинул свою винтовку, поймал в прицел пацана лет четырнадцати в желтой с синим футболке «Фенербахче», который целился в меня, дожал спуск. Попал – брызнуло кровью на борт автобуса, пацан упал.
– Б…, е… вашу мать, огонь! – заорал я по-русски.
Русский мат и гибель командира вывели чеченцев из ступора. Застрочили и наши автоматы… но их уже было больше.
Много больше.
И терять им было нечего…
Я… плохо помню этот бой. Может, контузия сказывается, может… вообще не хочется помнить. Страшно потому что это. Страшно… это слово не передает всего смысла того, что происходило.
Мы вели бой с детьми. Мы стреляли в них и убивали. А они стреляли в нас.
Я стрелял с колен… перезаряжал и снова стрелял. Не помню, сколько выстрелил и попал ли в кого. Может, просто не хочу помнить.
Контузило меня где-то в середине боя. Я мельком заметил бегущего к нам пацана лет десяти… у него была футболка «Бешикташ», желтая в полоску… а за спиной рюкзак… большой для него. Он бежал по автобусному коридору, с моей стороны. Я понял, что это смертник… они послали смертника, чтобы уничтожить нас и пробить коридор. Я открыл по нему огонь… автоматные пули пробили его насквозь и попали в рюкзак… и во взрывчатку, что была в нем. А потом пацан исчез в ослепительно яркой вспышке…
Оглушенный, я валялся у машины рядом с Вахой… и уже не видел, как подошедший на шум боя с той стороны моста бронетранспортер жандармерии открыл пулеметный огонь по автобусу и по детям-боевикам, уничтожая все живое…

Информация к размышлению 
Документ подлинный

«В последнее время в Германию возвращается все больше жен и детей боевиков ИГ», – заявил глава контрразведки ФРГ Ханс-Георг Масен.  
«Некоторым детям промыли мозги в так называемых школах на территории ИГ и сильно способствовали их радикализации. Для нас это является проблемой, поскольку эти дети и подростки порой могут быть опасны», – подчеркнул Масен.  
Также он обратил внимание на женщин, которые «очень часто имеют радикальные взгляды и разделяют идеологию ИГ».  
Всего в ФРГ около 1,8 тыс. человек относятся к категории потенциальных исламских террористов.  
http://anna-news.info  

Информация к размышлению 
Документ подлинный

Если нарисовать картину широкими мазками, «Аль-Каида» действует как подпольное политическое движение, постоянно имея в виду мирские цели – изгнание немусульман с Аравийского полуострова, уничтожение израильского государства, прекращение поддержки диктатур в мусульманских землях. У ИГ тоже есть некоторые задачи мирского характера (включая уборку мусора и снабжение водой на подконтрольных ему территориях), но лейтмотив его пропаганды   – это конец света. Бен Ладен редко говорил об апокалипсисе, а когда делал это, как будто хотел показать, что умрет задолго до этого славного момента заслуженной кары Всевышнего. «Бен Ладен и Завахири из семей суннитской элиты, свысока смотрящих на такого рода предположения и считающих, что это занятие для масс», – говорит Уилл Маккантс (Will McCants) из Института Брукингса, пишущий книгу об апокалиптических идеях Исламского государства.  
В последние годы американской оккупации Ирака непосредственные отцы-основатели ИГИЛ, напротив, во всем видели знаки конца времен. Они ждали, что уже через год явится Махди – мессианская фигура, призванная повести за собой мусульман к победе перед концом света. По словам Маккантса, один видный исламист в Ираке в 2008 году предупредил Бен Ладена, что эту группу возглавляют хилиасты, «постоянно твердящие о Махди и принимающие стратегические решения», исходя из времени явления Махди, которое они определяют на основании собственных оценок. «Аль-Каиде» пришлось написать этим лидерам и сказать, чтобы те прекратили эти разговоры», – говорит Маккантс.  
Для некоторых истинно верующих людей (тех, кто жаждет эпических битв между добром и злом) мысленные образы кровавой бойни являются глубокой физиологической потребностью. Из числа сторонников ИГ, с которыми я встречался, австралиец Муса Серантонио проявлял самый глубокий интерес к апокалипсису и к тому, как будут выглядеть последние дни Исламского государства и всего мира. Отчасти эти предсказания являются его творением, и у них пока нет статуса доктрины. А отчасти они основаны на суннитских источниках основного направления и появляются повсюду в пропаганде ИГ. Среди них вера в то, что будет только 12 законных халифов, и Багдади среди них восьмой; что армии Рима встретятся с армиями ислама в северной Сирии; и что последняя битва ислама с Даджалем (антихрист в исламской традиции) произойдет в Иерусалиме после очередного периода исламских завоеваний.  
http://anna-news.info  

Турция Армяно-турецкая граница
В нескольких километрах от населенного пункта Гюмри
10 ноября 2020 года

Меняли нас – меня, всех выживших в том бою, – на армяно-турецкой границе, в нескольких километрах от Гюмри.
Граница эта была закрыта уже много лет, старые ворота со звездой, не крашенные, наверное, еще со времен Советского Союза, были обмотаны колючей проволокой, дорога заросла травой – по ней давно никто не ходил и не ездил. Со стороны Турции менее чем в километре от границы была построена крепость со сторожевыми вышками. За спиной был великий седой Арарат.
Мы приехали наземным транспортом из Анкары – нас содержали до обмена там, в какой-то тайной тюрьме. На обмен нас везли семью машинами, еще было два БТР. Охраняли нас какие-то коммандос, скорее всего из Министерства безопасности.
С той стороны – белые «Волги» с армянскими номерами и камуфлированные «Тигры» с российскими. В «Тиграх» – спецназ. Русский и армянский, судя по разной форме. У наших – светлая «сирийка», у армян какая-то коричневая, горная…
Все происходило буднично, совсем не как в «Судьбе резидента». Турецкие пограничники, ругаясь, открыли ворота – они никак не открывались. Потом один из «Тигров» сдал задом, оттуда вывели каких-то двоих в наручниках и с черными мешками на головах – видимо, тех, кого нашли на обмен. Наверное, противники Эрдогана. Турецкие спецназовцы повели к границе нас. Ровно в двенадцать ноль-ноль мы и они одновременно перешли границу.
К чеченцам тут же подошли свои, они тоже приехали встречать, их можно было опознать по бородам. Меня тут же окружили, повели к отдельно стоящей группе машин. Турки разворачивались, уезжали, кто-то снова закрывал границу…
В одном из «Тигров» сидел Хамроев. Машина была пустая, даже водитель вышел, чтобы не мешать нашему разговору. Хотя… о чем было говорить. Я молчал. И полковник молчал.
Только пели кузнечики в пересохшей траве… их пение было слышно через приоткрытые двери «Тигра»…
– Ну, салам тебе, – сказал полковник.
– Салам, – сказал и я.
– Не знаю даже, что теперь с тобой делать. В Москве есть люди, которые тебя хотят под трибуналом видеть.
– За что?
– А сам не понимаешь?
Понятное дело. Сильно я наследил. Сильно…
– Что происходит?
– Где?
– Да везде.
…
– ОВ все-таки не было?
Полковник Хамроев хмыкнул.
– Да как сказать. Сам понимаешь, чужая страна – потемки. Но кое-что нам удалось перехватить…
…
– Судя по всему, операция изначально задумывалась турецкой разведкой. Перехват нелегальной поставки… сам понимаешь, что было бы, если бы Турция была изобличена в незаконной разработке химического оружия. А тут… вор у вора дубинку украл, так что…
– Для чего им это?
– Сложно сказать. Использовались нелегальные группы Серых волков… Я подозреваю, они собирались совершить геноцид курдов. Но сделать это так, чтобы следы вели к исламским радикальным группам, а не к правительству Турции. В Курдистане сейчас идет война, не менее жестокая и кровавая, чем у нас в девяностом на Кавказе. Найдется немало тех, кто готов будет решить курдский вопрос раз и навсегда.
– Но почему же тогда… произошло то, что произошло? Как в эту историю попали исламисты?
– Скорее всего, среди тех, кто готовил эту операцию, был тайный ваххабит. Кто-то, кто был внедрен исламским подпольем в радикальные националистические группировки. Он передал информацию о том, что десять тонн химического оружия находятся на плохо охраняемой тайной базе в окрестностях Стамбула. Вот террористы и задумали нанести удар, от которого содрогнется весь мир. Я подозреваю, они рассчитывали на безнаказанность… никому не понравилось бы, если бы было проведено объективное расследование и оно вывело бы на склад Серых волков. Тут интересы националистов и джихадистов объективно совпали.
…
– И где сейчас это химическое оружие?
– Мы полагаем, оно уничтожено. Вряд ли турки теперь рискнут. Зная о том, что мы знаем, по крайней мере, часть правды.
– А если рискнут?
– И что ты предлагаешь?
…
Полковник достал из портфеля наладонник, потыкал в него.
– На, посмотри…
Газета «Ведомости». Президент Турции Реджеп Тайип Эрдоган прибывает в Москву. На повестке дня грандиозный контракт на постройку двенадцати атомных энергоблоков. Контракт века стоимостью восемьдесят миллиардов долларов. Ожидается подписание и других контрактов. Госдепартамент США выразил глубокую озабоченность.
– Цена молчания.
– Она самая. Если контракты будут подписаны, то претензиями к тебе насчет неавторизованных действий, контактов с воровским миром и прочего – можешь подтереться. Равно как и посрать на тех, кто требует отдать тебя под трибунал. Посрать жидко и с удовольствием. Тот, кто приносит Родине такие контракты, – неприкосновенен по определению. Скорее всего, ты даже вернешься в Турцию – уже официально, как работник Росатома.
Все, скорее всего, замнут – как всегда. Никто не будет по-настоящему наказан. Ни за что. Я даже не уверен, что химическое оружие нашли. По крайней мере, нашли всё. 
– То есть они собирались травить людей газом как крыс, а мы будем строить им атомные реакторы?
Полковник недобро улыбнулся.
– Я думал, ты умнее. Чтобы я больше этого не слышал. Используй то, что под рукой, и не желай себе другого. Еврейская народная мудрость.
Полковник открыл дверь со своей стороны, окликнул спецназовцев, ждавших у машины.
– Чего стоим, поехали!

14 декабря 2020 года
Доха, Катар

Катар…
Крохотное королевство на берегу Персидского залива. Десятки небоскребов и дюны. Одни из крупнейших в мире залежей газа – всего на два с небольшим миллиона человек. Мировой лидер по ВВП на душу населения, причем с отрывом. Принимает следующий чемпионат мира по футболу…
Получил независимость от Великобритании менее пятидесяти лет назад – в 1971 году. Абсолютная монархия. Любая политическая деятельность запрещена, но отсутствие демократии не мешает поддерживать хорошие отношения с США и Великобританией. Эмир Катара владеет одним из самых влиятельных медиахолдингов мира – «Аль-Джазира», у его основ стояли люди из арабской редакции CNN.
И, возможно, из ЦРУ.
6 июня 2017 года президент США Дональд Трамп обвинил власти Катара в системной поддержке терроризма, после чего соседние страны объявили о блокаде Катара. После чего Катар начал предпринимать меры по расширению списка союзников – в числе этих мер, например, была закупка партии русского оружия, автоматы «АК‐12» были приняты на вооружение армией Катара раньше, чем российской армией. Но все это было лишь видимостью, дымовой завесой, Катар сделал основную ставку совсем на других мировых игроков…
В числе отраслей, которые Катар развивал для того, чтобы не зависеть полностью от газового рынка, был рынок медицины, а медицинский исследовательский центр Сидра был одним из лучших не только в Персидском заливе, но и в мире. Там не экономили на оборудовании – все, что было новое и самое дорогое, то и закупали. Врачи в основном были не местные, интернациональная команда. Среди врачей было немало израильтян, что в Катаре никого не шокировало, и даже были белорусы.
Сейчас по коридорам медицинского центра шел шейх. Невысокий, полный – здесь почти нет худых людей и у многих диабет, потому что в чашку насыпают три-четыре ложки сахара. В местном правительстве он возглавлял Мухабаррат – спецслужбу.
У нужной ему палаты стояли автоматчики. Навес из толстого полиэтилена не давал проникнуть в палату микробам.
– Мне нужно войти, – сказал шейх.
– Со всем уважением, вам сначала надо переодеться, эфенди. В нестерильной одежде туда нельзя…
В больничном одноразовом костюме шейх выглядел глупо, не так, как должен выглядеть мужчина, но он смирился с этим. Единственное, что он сумел пронести контрабандой, – это четки. Старые четки, они достались ему от деда, и он никогда с ними не расставался.
В палате было тихо. Тепло. Работали бактерицидные лампы, светясь необычным, искусственным светом, а окна тут не было совсем. Все – и аппаратура, и мебель, – все было покрыто полиэтиленовыми чехлами, чтобы проще было проводить дезинфекцию. Койка, на которой лежал пациент, была прикрыта толстым пластиковым пологом.
Так и должно быть в ожоговом – сюда не должна проникнуть никакая инфекция.
Шейх подвинул стул, отодвинул полог…
– Я рад тебя видеть, Абу Абдалла. Рад, что ты остался в живых…
Абу Абдалла покачал головой.
– Я слишком давно на этой земле. Слишком много видел и слишком много знаю. Все мои друзья уже у Аллаха. Пора и мне…
– Не торопись. – Пальцы шейха перебирали отполированные от долгого употребления четки. – Аллах не принял тебя в числе мучеников, значит, ты сделал еще не все, что должен. Пересадка кожи прошла нормально, врач говорит – он никогда не видел, чтобы донорская прирастала так быстро и без осложнений. Значит, это тоже воля Аллаха…
Абу Абдалла закрыл глаза.
– Я устал, – сказал он.
– Не богохульствуй! – прикрикнул шейх. – Тебя достали рыбаки из воды с ожогами семидесяти процентов тела. Ты должен был утонуть, но не утонул! Ты должен был умереть от ожогов, но не умер. Сказано – неужели вы думали, что мы не будем испытывать вас?!
– ЙаЛлагъ.
Шейх успокоился.
– Ты должен поправиться. Для тебя есть новый амаль, который ты должен выполнить.
– Какой?
– Врач сказал, после всех операций ты не будешь похож сам на себя. Это хорошо. Сам Аллах помогает искренне верующим в борьбе против угнетателей…
Шейх задумался.
– Ты вернешься в Россию. У нас есть на примете человек. Ты заменишь его.
– Какой человек?
– Кяфир. Но это значения не имеет. Врач сделает тебя похожим на него. Ростом вы и так похожи. Сейчас можно заменить даже отпечатки пальцев, вот до чего дошла хирургия.
…
– Он служит в месте, где занимаются военными перевозками… секретными перевозками. Он знает, как кяфиры перемещают свое атомное оружие. Не последний человек там. Ты знаешь, как должен вести себя русский военный, как никто из нас. Понимаешь, что это будет означать для всей уммы?
Абу Абдалла открыл глаза и посмотрел на шейха. И его повязки на лице казались белыми, как одежды святого.
– Бисмилля… – сказал он.
– Вот теперь я узнаю усердного в вере русского брата, – довольно сказал шейх. – Бисмилля. С именем Аллаха…
В подземном кондиционированном гараже, куда шейха доставил отдельный лифт, он прошел к белому бронированному «Мерседесу» последней модели. Дверь ему никто не открыл – он специально поехал один, потому что так надо было. «Мерседес» мигнул фарами, приветствуя хозяина… еще тридцать лет назад в Алжире люди верили, что это чудо…
– Ну как он? – спросила сидевшая на заднем сиденье дама Карла Уоллфиш, прилетевшая из Лондона сегодня инкогнито на частном самолете.
– Слава Аллаху, поправляется…
– Когда он будет готов к работе?
– Иншалла… пять-шесть месяцев.
– Это много. Окно уязвимости русских может захлопнуться в любой момент. Нужного нам человека уволят или переведут. Мы поддерживаем его, как только можем, но мы не всесильны.
– Всесилен один Аллах…
– Шейх, мы не на проповеди. С вводом в эксплуатацию «Турецкого потока» вы теряете последний шанс закрепиться на рынке Европы, а все ваши газовозы, на которые вы потратили такие деньги, можно будет выставить в музее. После того как русские построят туркам эти энергоблоки, они смогут начать экспортировать энергию по всему Ближнему Востоку, что будет означать конец всех петрократий. Если нам не удастся стравить Турцию и Россию – а один раз мы уже провалились, – самый большой кусок достанется России. Это неприемлемо и для вас, и для нас. Постарайтесь ускорить процесс. Это в ваших же интересах.
Шейх раздраженно молчал. Он понимал, что эта женщина права – но сам факт того, что ему выговаривает женщина, моложе его, – приводил его в состояние ярости, отчаяния и тоски.
– Где Карлтон Кросс? – недовольно сказал он. – Мы работали вместе больше десяти лет.
– Он умер.
– Умер?!
– Да. Попал под машину. Большая трагедия. Теперь вам придется работать со мной.
Шейх провел ладонями по щекам, но ничего не сказал.
– Теперь отвезите меня к вашему эмиру. Нам есть что обсудить…
Шейх прошептал про себя страшное проклятье и включил мотор…

Год спустя
23 сентября 2021 года
Тунис, Тунис
Баб Суика

Оставь в живых хоть одного волка, и овцы никогда не будут знать покоя.
Арья Старк. Игра Престолов 

Баб Суика – одна из центральных площадей Туниса, этой загадочной страны, наследующей еще Карфагену – заклятому врагу Римской империи. Сама по себе площадь – по нашим меркам, даже и не площадь, скорее сквер. Ее окружают старинные строения, выбеленные краской и солнцем, прихотливые арки домов и солидные купола минаретов соседствуют с совершенно европейскими лавочками и коваными фонарями как с улиц французских городов.
Но и мечеть здесь – рядом. Как напоминание…
– Ты уверен, что готов?
Ислам, младший брат Вахи, которому стукнуло всего восемнадцать в прошлом месяце, резко кивнул, стараясь скрыть свою неуверенность.
– Да, готов.
– Хорошо. Тогда держи.
Я передал Вахе большой бумажный пакет, в нем своего часа дожидался «Скорпион». Отличное оружие, отдачи почти нет, но жутко скорострельный – магазин в секунду выплевывает. С предохранителя снят, патрон в патронник дослан – все-таки Ислам пацан еще, наверное, забудет. Адреналин, наверное, фонтаном хлещет.
– Тот человек в черном одеянии, который зашел в медресе, с ним были еще двое, видел?
– Да.
– Это и есть шейх. Это он виновен в смерти твоего брата.
Ислам сглотнул.
– Ну как?
Мимо нас шли люди… тут было много молодежи. Парни и девчонки… они и не подозревали, что происходит. Тунис вообще довольно демократичная страна, здесь это со времен французского господства.
Но если живешь рядом с драконом, изволь с ним считаться…
А дракон – это мы. Русские.
– Если не хочешь, не делай. Найдется, кому сделать.
– Нет, – упрямо мотнул головой Ислам, – я сделаю. Я должен отомстить за смерть своего брата, иначе я не чеченец.
– Твои слова. Тогда держи. Как выйдет, пропустишь мимо себя и стреляй. Ничего не говори, не окликивай. Он собака и должен умереть, как собака.
– Да. Я это сделаю.
– Я жду тебя на мотоцикле. Черная «Хонда», как отстреляешься – бросай автомат и иди на стоянку. Только иди, не беги. Я буду тебя ждать.
– Я должен быть мужчиной, – сказал Ислам скорее для себя, чем для меня.
– Ты и есть мужчина. Давай, брат. Не паникуй.
Я хлопнул Ислама по плечу, пошел к мотоциклу. Он хорош – сам выбирал. Сотку с пассажиром менее чем за пять секунд делает. Уйдем на бульвар Хабиба Бургибы, там бросим мотоцикл. Машина ждет. Они, скорее всего, все поймут и будут перекрывать посольство, но уходить будем не через посольство.
Сел на мотоцикл, задумался. Подлость ли это? Кто знает. У чеченцев правило – кровь за кровь, они сами предложили. За смерть Вахи, других парней кто-то должен ответить.
И я здесь – поэтому же. Я был командиром, когда они умерли. Я за них отвечал. Это я во всем виноват. Потому это и моя месть – тоже…
Все произошло проще, чем я думал…
Треск «Скорпиона» разорвал вечернюю негу Баб Суики, спугнул голубей и парочки, милующиеся у фонтана. Я нажал на кнопку… стоящий неподалеку «Пежо» ярко полыхнул и задымил, испуская черный, мазутный дым. Не просто так я там оставил всякое тряпье в салоне и бензином полил. А бак пустой, так что не будет даже раненых. Просто пожар отвлечет от произошедшего на площади и собьет с толку полицию, которая не будет знать, на что ей реагировать – на звонки о пожаре или об убийстве.
Вместе с бегущими в панике людьми увидел Ислама… побежал все-таки. Хотя когда все бегут… автомата в его руке не было. Бросил, не забыл, молодец…
Мотоцикл отозвался сытым рычанием, я помахал рукой, а то он, наверное, ничего перед собой не видит.
– Сделал?
– Да!
Я переключил передачу, и мотоцикл вырулил со стоянки, набирая скорость…
WEREWOLF2019